Глава 2. Восьмидесятые. Битва за моду

Всё утро воскресенья Олеся провела лёжа на кровати с журналами «Ригас модес» и «Силуэт». Кровать у Синицкой — шик и отпад: широкая, крепкая, деревянная, с художественным декором — дефицитная вещь, рядовым советским гражданам недоступная, Нинель с Маргариткой от зависти бы сдохли, если б увидели. Нинель спала на скрипучей узкой койке с пружинной сеткой, а Маргаритка и вовсе на ветхой раскладушке. А одевались они как? Стыд и позор! Подруги и журналы-то такие никогда в руках не держали — не то, что одежду с картинки носить.

Впервые в жизни Олеся почувствовала в душе что-то, вроде высокомерия. Вместо того, чтобы быть «не как все», она упорно делала вид, что такая же, как «они». С её-то блатным папой и шарящей в моде мамой!

Нет, Олеся Синицкая — не «они»!

Да и Маргаритка в конец запарила: чуть что, то в «кусты полетишь», то «в лоб получишь». Пошла она, дура нервная!

Олеся жадно изучала улыбчивые лица прибалтийских моделей, отмечая отдалённое сходство с собой, и представляла, как наденет такое же шикарное платье, и пройдётся мимо злосчастного рынка, гордо цокая каблучками. Невоспитанный незнакомец наверняка околачивается где-то неподалёку и обязательно увидит её, невыносимо модную, сногсшибательно красивую, ослепительно яркую.

Но она, Олеська Синицкая, не обратит на симпатичного нахала никакого внимания! Пусть локти кусает. Именно так, да!

Она настолько размечталась, что чуть не свалилась со своей отпадной кровати.

— Ты заболела? Чё дома сидишь? — заглянувшая в её комнату мать как-то подозрительно на размечтавшуюся Олесю глянула, — Пойди хлеба купи.

— Тебя не поймёшь, — буркнула Олеся, — Гуляю — плохо, дома сижу — опять не так.

— Не спорь с матерью. В булочную и назад! Давай шустрей! — приказала мать и скрылась из вида.

— Блин, — как же не хотелось Олеське куда-то идти! — Мам! — но что, если надеть новые мамины туфли на каблуках? У них как раз один размер обуви, — Мам! — Олеся решилась, — А дай мне твои туфли поносить? Я аккуратно, честно!

— Точно заболела, ты ж убьёшься! — мать с перекинутым через плечо вафельным полотенцем снова заглянула в Олеськину комнату, — Ты на каблуках ходить не умеешь. Это же целое искусство! Не дам! Слышь, отец, она у меня туфли на каблуках выпрашивает!

— Не рановато, Олеся? — показалась и лысеющая макушка отца, — Ты ребёнок ещё.

— Мне шестнадцать! — гордо заявила Олеся, — Давно пора нормально одеваться. Как я научусь на каблуках ходить, если вы мне не разрешаете?

Мать с отцом озадаченно переглянулись.

— Ну дай девчонке поносить, — не выдержал папа, — Жалко тебе что ли?

— Только смотри мне: никаких выступлений! В булочную и назад, — сдалась мама.

— А колготки капроновые дашь? — Олеся уже предвкушала, какой фурор произведёт на дворовую шпану и торжествовала. Все обалдеют! Никто не посмеет сказать, что её шмотки — отстой.

Вот если б ещё ажурные колготки раздобыть! И лосины блестящие!

В тот день Олеся вышла на улицу при полном параде: надела алую блузку с массивными подплечниками, мини-юбку, которая валялась на дальней полке с прошлогодней весны, правильные колготки и, конечно, аккуратные мамины лодочки на каблуках. Она даже намазала губы блеском, чтоб совсем как человек. Имеет право!

Дорога в булочную шла через грязную, заросшую бурьяном часть городского парка, где вечерами собиралась молодёжь, а днём было одиноко и прохладно. Можно было, конечно, и обойти, но ноги сами понесли Олеську туда по привычке. Идея оказалась так себе: ходить на каблуках по торчавшим из земли кореньям и камням было неудобно и даже опасно. Сильно воняло мочой и фекалиями, повсюду валялись окурки и фантики. Не хватало ещё вступить в чьё-то дерьмо! Девчонка еле отыскала более-менее ровную дорогу, точнее несколько потрескавшихся от времени и непогоды бетонных плит.

Несколько разбитых скамеек, пара фонарных столбов и импровизированный стол для игры в карты казались примоднившейся Олесе убогими. Теперь, когда она была одета, как человек, декорации явно ей не подходили. Как она раньше не замечала, насколько здесь мерзко и уныло?

А ведь совсем недавно ей здесь нравилось!

Тот, который в заграничных джинсах, вряд ли станет проводить время здесь. Интересно, а где он тусуется, с какими девушками встречается, чем увлекается? А, ну да: качалкой…

Нинель с Маргариткой выскочили на неё из бесконтрольно разросшихся кустов, как будто давно дожидались.

— Ты куда так вырядилась? — Нинель окинула её недружелюбным взглядом, — Это чё: капрон? — она вцепилась в Олеськины колготки пальцами.

— Блин, порвёшь! Руки убери, — отпрыгнула от неаккуратной подруги впавшая в ужас Олеся. Если Нинель порвёт мамины колготы, родители её не поймут и будут думать, что она маленькая.

— Ты на каблуках похожа на цаплю. Сними. Не позорься, — вторила Нинель Маргаритка, чьи серые глаза стали злыми, — Не умеешь ты на каблуках ходить. Смешно.

— А ты умеешь? У тебя таких туфлей отродясь не было. И не будет! — от обиды тон Олеси стал задиристым. Более крупная Маргаритка, крепко сбитая и бритая под пацана, агрессивно насупилась.

— Чё? — протянула она, делая шаг навстречу, — Ты чё сказала, коза? В лоб захотела?

— Да пошла ты, — Олеся отступила, тревожно оглядываясь. Зря она так с Маргаритой. Если та её ударит, мало не покажется, — Я просто хочу научиться на каблуках ходить, — она вымученно улыбнулась. Пусть Маргарита думает, что они подруги. Ведь они всё ещё подруги? — Разве запрещено?

— Не будет у меня туфлей, говоришь? — Маргарита была настроена решительно и оскорбление сносить не собиралась, — Никогда? А ну держи её, Нинка! Я всегда знала, что она — крыса.

Худощавая Нинель была гораздо сильнее, чем казалась на первый взгляд. Она тут же взяла шею Олеськи в крепкий захват, вцепившись в неё такой смертельной хваткой, как будто хотела придушить. Хрясь, и Маргарита уже держала в руках туфли Олеськиной мамы, а по новым капроновым колготкам побежала уродская стрела. От ужаса у Олеси закружилась голова.

— Колготки… — промямлила она, ощущая, как ускоряется сердцебиение, — Что ты наделала?

Но Маргарита уже скидывала с себя старые, стоптанные босоножки и пыталась засунуть свои огромные, похожие на мужские, лапищи в аккуратные лодочки.

— Маленькие, бля, — недовольно констатировала она, швыряя туфли в пожухлую траву, — А ну снимай… всю одежду. Голая домой пойдёшь. Держи её, Нинка!

Нинка противно заржала.

— Мы же подруги, девчат, — Олеся ни на шутку испугалась. Отбитые Нинель и Маргарита вполне могли учинить над ней такую расправу, — Я вам столько подарков сделала.

— Подарков? — взвилась Маргарита, — Ты нам? Да это ты нам ноги должна целовать за то, что мы с тобой общались, бледная вошь! Раздевайся, ну, а то мы сами тебя разденем. Тогда точно все шмотки порвём.

Нинель снова заржала, и, пользуясь моментом, Олеська резко ткнула ей локтем прямо в солнечное сплетение. Зазевавшаяся Нинель болезненно охнула, а её хватка совсем ослабла.

Олеся бросилась в сторону своего дома, стараясь не наступить на разбросанные вокруг стёкла, и тут же получила в ухо. Она полетела на холодный бетон, свозя колени и ладони и, конечно, окончательно разрывая злосчастные мамины колготки. Блузка громко затрещала по шву — это впавшая в раж Маргарита схватила Олеську сзади.

— Бей её, бей, — подоспела разъярённая Нинель, — Дай я ей врежу, Рита! Она нас с тобой за лохушек держала, никогда нас не уважала!

— Двое на одного — нечестно! — чей-то высокий, но решительный голос заставил нападавших замереть, — Вас Бог накажет!

— Ты кто, пацан? А ну иди отсюда! — злобно прошипела Маргарита, — Не видишь — мы крысу поймали!

— Да, иди отсюда, мальчик, настоящие мужики в бабскую драку не лезут, — вторила ей Нинель покровительственным тоном, — Маленький ты ещё, потом поймёшь.

— А чё тут понимать? Я уже милицию вызвал. Неправильно это: с человека шмотки снимать. Это воровство и хулиганство. Вас посадят, — пацан не отступал.

— Милицию? Когда успел? — Маргаритка недоверчиво усмехнулась, но Олеську отпустила, — Не врёшь?

— Да вон они уже едут.

Где-то вдалеке действительно послышался звук милицейской сирены.

— Валим отсюда, — приказала Нинке Маргарита, и подружки тут же смылись, только их и видели.

Оказавшаяся свободной Олеся приподнялась и уставилась на своего спасителя взглядом исподлобья. Ей было неудобно и стыдно.

Мальчик лет десяти-одиннадцати, очень худенький, белобрысый, с высоким интеллектуальным лбом и грустным, умным взглядом смотрел на неё с участием и сожалением.

— С-спасибо, — произнесла она тихо и потупилась.

— Пойдём отсюда быстрее, обувайся, — скомандовал новый знакомый, протягивая Олеське её туфли, — Пока они не вернулись.

— Вернулись? Ты ж милицию вызвал? — недоумённо произнесла Олеся, покорно обуваясь. — Надо ментов дождаться и всё им объяснить. Слушай, а когда ты успел до будки добежать? Это ж аж возле булочной. Ты точно ментов вызвал? Или…

— Я? Нет, конечно. Я с милицией даже связываться не хочу. Я — беглый, мне в милицию нельзя, загребут, — коротко объяснил мальчишка, помогая Олеське подняться, — Тебя как зовут?

— Олеся. А тебя?

— Алёшка.

— А как это «беглый»?

— С детдома я. Там… — на мгновенье мальчишка замер, будто задумался о чём-то неприятном, — Не хочу я обратно.

— А где ж ты живёшь теперь?

— Нигде. Я сегодня утром сбежал.

— А где жить собираешься?

— Не знаю.

— А жрать чё будешь?

— Не знаю.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— Возьми денег, хоть пожрать себе купи.

— Не надо.

— Надо! Я знаю, куда тебя спрятать. У нас чердак открыт. Поживи пока там. А потом… придумаем чё-нить.