Глава 15. Сделка

— Припугнуть? — серые Генкины глаза, обрамлённые бесцветными ресницами, смотрели на Олесю хмуро и недоверчиво, — А чё своего братика не попросила? Тебе же с ним интереснее, чем со мной.

— Обиделся, Ген? Ну, ты меня тоже пойми, от тебя бензином за три километра разило, я разозлилась. Думаешь, приятно…

— Ладно, понял я.

Они с Хоботовым встретились в подъезде её дома. На просторной лестничной площадке было тихо и тепло, на подоконнике стояли цветочные горшки с алоэ. Сегодня Гена оделся поприличнее, от него даже пахло чем-то приятным: то ли карамельной конфетой, то ли жвачкой.

— Ну так чё, поможешь? — Олеся слегка прикоснулась к Генкиному рукаву и тут же отдёрнула руку, будто испугалась.

— А чё мне за это будет? — Генка потянулся за цветочным листом, — Это алоэ? Прикольно. Можно к болячкам прикладывать, — Я оторву один?

— Отрывай, не жалко. А чё ты хочешь, Ген? — Олеся почувствовала, что во рту пересохло от волнения. Вдруг Генка соскочит? Или затребует такое, на что Олеся не решится.

— Ну, не знаю… Давай для начала поцелуй, а я потом подумаю, — Генка скосил на неё ставшие хитрыми глаза.

— Ты офигел? Как это «для начала»? То есть я с тобой целоваться должна, а ты ещё подумаешь? — принялась возмущаться Олеся, стараясь скрыть, что предложение очень её смутило. Всё-таки она никогда и ни с кем не целовалась, просто банально не умеет.

— Ты меня на криминал толкаешь, Олесь, я должен быть замотивированным.

— Замоти… чё?

Ну, и загнул Хоботов. А так-то и не скажешь, что умные слова знает.

— Так и скажи, что целоваться не умеешь, Синицкая, — парень широко улыбнулся, обнажая неплохие зубы. В этот раз он не краснел, а вот Олеська почувствовала, что заливается краской, — Чё покраснела? Не умеешь, да?

— Пошёл ты, дурак, — Олеська окончательно смутилась.

— Значит, я буду первым, — Хоботову её смущение явно нравилось.

— Иди ты, не будешь, — Олеська сделала шаг назад, но проворный Хоботов поймал её за руку и решительно притянул к себе, захватывая в плен крепких объятий. Его сильные руки оказались на её талии, а грудь упёрлась в его плечо. От их нечаянной близости у Олеськи голова пошла кругом. Ей не было неприятно, ей было и хорошо, и страшно.

— Отпусти, — промямлила она едва слышно и облизнула пересохшие от волнения губы. Щёки больше не горели, вся кровь оттекла от головы куда-то в живот.

Хоботов не собирался её отпускать. Он развернулся к ней всем корпусом и максимально приблизил своё лицо к её лицу. Их носы встретились, Олеська испуганно дёрнулась и тут же ощутила вкус солёных Генкиных губ.

Ой, мамочки! Чё делается-то?

Олеське хотелось заорать и вырваться, но она почему-то этого не сделала. Генка слегка провёл языком по её нервно стиснутым губам и выпустил из горячих объятий. Её коленки малодушно подкосились.

— Так противно? — Генка выглядел расстроенным.

— Н-нет, — Олеська не знала, что сказать.

— А чё тогда трясёшься, как будто я тебя изнасиловал?

— Я… это, — Олеська злилась на своё замешательство, но сделать ничего не могла. Она вдруг поняла, что её реально трясёт.

— Послушай, Олесь, ты мне правда очень нравишься, и я не сделаю тебе плохо. Если я тебе противен, я уйду и никогда не буду тебя доставать. Просто скажи мне: тебе… было неприятно? — Гена сделал шаг к ней навстречу, и Олеська машинально отступила, — Так я и знал. Я тебе не нравлюсь, — парень сдвинул белёсые брови и отвернулся, — Я никому не нравлюсь. Я страшный и стрёмный.

— Ген, ты чего? — удивлённая Генкиной сентиментальностью Олеся попыталась взять себя в руки, — Я просто испугалась, — принялась оправдываться она, злясь на себя, что трясётся, как дурочка, — Ты… такой сильный, я просто испугалась.

— Испугалась, что я тебя обижу, да? Разве я похож на урода, который обижает девчонок?

Олеська вдруг разозлилась: что с ним такое, стоит тут, сопли жуёт, как будто это она его в охапку хватала.

— Задолбал ты, Хоботов, ныть, — она резко выдохнула, пытаясь обрести прежнюю уверенность, — Твой ответ «нет»? Не будешь мне помогать? Ты же девчонок не обижаешь? Мог бы сразу сказать, а не лезть ко мне со своими слюнями. Брехун ты и… ссыкло!

— Чё? — Генка нахмурился и сжал кулаки, — Чё сказала?

— Чё слышал, — Олеська развернулась, собираясь уходить.

— А ну стой! — приказал Гена, снова хватая её за талию и прижимая к себе спиной, — Со слюнями? Ща будет тебе со слюнями, — он схватил Олеську за волосы, запрокинул ей голову и впился в покрывшуюся гусиной кожей шею зубами, отчего по её телу пробежало какое-то странное, но безумно приятное ощущение. Она не сразу поняла, что Генка больше не кусается, а целует её жадно, жарко, невежливо, втягивая кожу горячим ртом, чтобы оставить на ней следы засосов.

Наслаждение сменилось болью.

— Больно, ой! — Олеся попыталась вырваться.

— Я помогу тебе, Синицкая, но взамен ты подаришь мне свой первый раз, — прошептал он в её макушку, — Я буду твоим первым.

— Я не могу… я не знаю, не умею. Я не готова, — Олеська задыхалась. Страх перед Генкой достиг своего пика. Парень был настолько сильный, что мог сделать с ней всё, что угодно, не спросив разрешения. Зачем она связалась с ним, и… кто его научил вытворять такое? Его губы снова принялись терзать самое чувствительное место на её шее, отчего Олесю опять затрясло, — Гена…

— Ты сама решишь, когда это произойдёт, Олеся. Обещаю. Ладно, иди, не думал, что ты настолько трусиха, — произнёс Олеськин мучитель и рассмеялся… довольно, весело, издевательски. Не Генка Хоботов, а дьявол во плоти.

И отпустил её, подталкивая к лестнице.

— Придурок! — воскликнула освобождённая Олеська, порываясь бежать вверх по лестнице.

— До вечера, любимая, — услышала она за своей спиной, отчего сердце затрепыхалось, — Покажешь мне, где твоя краля нехорошая живёт. Надо обмозговать, чё и как.

***

Подкараулить «Нехорошую кралю» удалось только через неделю. Всё это время Олеська тщательно замазывала засосы на шее тональным кремом, мучаясь непонятным волнением и чувством дурацкой радости. С Геной они встречались регулярно, но с поцелуями парень больше не лез, никаких откровенных разговоров не заводил и вообще вёл себя по-дружески. Плохо это или хорошо Олеся пока не понимала, но по ночам ей всё чаще снилось, что она отвечает наглому Хоботову согласием и случается нечто прекрасное.

Папина любовница оказалась невысокой, русоволосой пышечкой, единственной привлекательной чертой которой была её молодость. Ничего особенно красивого в маминой сопернице Олеся так не увидела, зато Хоботов разглядел в жертве некий одному ему понятный потенциал для издевательств.

— Пацанам понравится, — улыбнулся он хищно, отчего в груди у Олеси похолодело.

— А чё вы с ней будете делать? — вопрос прозвучал глупо, и Генка весело хмыкнул.

— Стихи ей будем читать, Олесь, — ответил он кратко.

От мысли какие стихи Гена собирается прочитать некрасивой серой мышке Олесю сковал страх. Хоботов открывался ей с какой-то другой, порочной, стороны своей личности, и… это нехорошо возбуждало.

Хоботов родился в начале года, и на тот момент ему уже было семнадцать, но его опыт в некоторых вопросах сильно Олесю смущал. По её сведениям, рыжий никогда и ни с кем не из школы не встречался, но явно знал что-то такое, о чём невинная Синицкая лишь смутно догадывалась.

На «дело» Хоботов взял с собой двух своих корешей, которых Олеся не знала. Выглядели оба взрослыми, были крепко сбиты и немногословны. Один из мужиков явно Олеськой заинтересовался и попытался подкатить, но Хоботов сразу обозначил что к чему.

— Девчонка моя, — заявил он решительно, и красноречивые взгляды прекратились. Парни Гену уважали, и это подкупало.

В этом деле у каждого была своя роль. Олеся должна была заманить жертву в безлюдный переулок, Гена стоял на шухере, а двое взрослых головорезов растолковать нехорошей барышне, как сильно она не права.

В тот вечер их жертва возвращалась домой одна, на заснеженной улице не было ни души, а холод стоял собачий.

— Извините меня, пожалуйста, — бросилась Олеся девушке наперерез, отчаянно размахивая руками, — Вы не могли бы мне фонариком посветить, не могу серёжку в снегу найти. Золотая серёжка, жалко.

— Фонариком? У меня нет фонарика, — отрезала краля, явно не настроенная на беседу.

— Так я вам дам, — заверила Олеся.

— Сама и свети, — отшила Олеську невежливая краля, показывая характер, — Отвали от меня.

— Слышь ты, сука, — девчонка вспыхнула, собираясь вцепиться маминой сопернице в волосы, точнее в её огромную шапку из песца. Неужели папа подарил? — Я тебя вежливо попросила.

— Отойди, ссыкуха, — баба попалась сварливая.

— Ах ты! — замахнулась Олеська, и тут же получила подножку, поскользнулась и плюхнулась на задницу, как последняя лохушка, — Блять! — папина любовница была не из боязливых, и наверняка собиралась дожать неосторожного отца до развода. Такие бабы быстро не сдаются, — Тварь!

— Вы зачем девушку обидели, дама? — двое головорезов оказались рядом. Так бы и сразу. На фига весь этот театр, если на улице ни души, — А ну пройдём с нами.

— А вы кто такие? — на освещённым светом фонаря лице крали ни один мускул не дрогнул. Плохо.

— Дружинники, — ответил один из мужиков и схватил жертву за шею. Та захрипела, принялась усиленно барахтаться, вырвалась и… заверещала на всю округу, как сирена. Другой среагировал быстро. Удар в челюсть, и бездыханная мамина соперница улеглась рядом с перепуганной Олесей.

— Блять, — Олеся отползла в сторону, — Блять.

Всё пошло как-то не так. Над неподвижно лежащей кралей наклонился один из мужиков.

— Пульса нет. Блять, ты её грохнул на хуй, Серый. Валим.

Мужики испарились, и Олеся осталась наедине… с трупом? Что за херь? Почему? Она не хотела этого. Она не хотела ТАК. Она просто хотела её припугнуть.

— Олесь, вставай… Олеська, ну же! — Генка поставил её на ноги и потащил куда-то, — Да очнись уже. Бегом давай!

— Но я не хотела, Гена…

— Олеся, — Гена перестал её уговаривать, просто схватил и закинул на плечо, как мешок с картохой. Олеська отключилась.

Кажется, на её лицо капала вода, и струйки стекали за шиворот.

— Чё? Чё такое? — Олеська поморщилась и открыла глаза. Перед самым её лицом кто-то держал гранёный стакан с бесцветной жидкостью. В углу работала тепловая пушка, и в помещении было душно, — Где я?

— Очнулась? Фух, — заботливые Генкины руки погладили её по волосам, — Ты в нашем гараже. Не мог же я тащить тебя домой в таком состоянии. Наворотили мы с тобой делов, дорогая.

— Она… мёртвая, Ген? — Олеська даже это слово произнести боялась.

— Не знаю, но очень надеюсь, что просто отключилась. Ты чё не предупредила, что она борзая?

— Откуда я знала?

— Ничё не было, поняла? Если чё, мы с тобой тут в гараже весь вечер сидели, поняла? Выпивали и целовались. Всё. Поняла меня? — Гена слабо улыбнулся.

— Целовались? — Олеся полулежала в мягком кресле. Она облизнулась. Ей вдруг очень захотелось ощутить вкус Генкиного поцелуя, почувствовать его сильные руки на своей талии.

— Да, вот так… — он понял всё без слов.

И его губы снова впились в её с остервенелой жадностью... В голове помутилось.

— Вы тут чё делаете, а? — Генкин старший брат глядел на них с понятливой усмешкой, — От этого дети бывают. Ну, Генка, ну, молодец. Только отвернулся, а ты…

— А мы тут весь вечер сидим. Да. ВЕСЬ ВЕЧЕР. Да, Олесь? Ведь ты же подтвердишь, брат?