Глава 29. Наказание

Тяжёлая оплеуха обожгла левую Олеськину щёку, а сама она отлетела в сторону, больно ударившись бедром о трюмо.

— Говори, сука, с Хоботом еблась? — когда-то красивое лицо Игоря стало безобразным, а его стеклянные глаза не оставляли сомнений в том, что он под наркотой. Олеся бросилась, спотыкаясь и постанывая, в комнату, — А ну стой, тварь!

— Нет-нет, Игорь, он просто меня подвёз! Его мой папа попросил, позвони и сам у папы спроси, — принялась оправдываться она, потирая горевшую щёку, — Если б я хотела быть с Хоботовым, я бы не стала с тобой знакомиться. Я верна тебе, честно.

— Честно-пречестно? — Игорь улыбнулся, снова принимая свой обычный щегольской вид, — Ну, тогда ладно. Я ревную тебя, киса. Пойдём в спальню, детка.

Он догнал Олеську и вцепился в её пальто, резко его дёргая. По полу покатились пуговицы, послышался треск рвущейся ткани.

— Игорь, не надо, я сама разденусь, пальто порвётся, — запричитала Олеся, задыхаясь от ужаса. Меньше всего ей хотелось сейчас «любви» со взбесившимся, явно неадекватным Горюшко.

— Я тебе новое куплю, от ревности у меня бешеный стояк. Завела, сучка, — отозвался тот, продолжая рвать на Олеське одежду, — Моя сладкая, моя… невеста, — он скривился, будто съел лимон и больно ущипнул её за пострадавшую щёку.

— Ай, — не сдержалась Олеся, вздрогнув от пронзившей всё тело боли.

— Терпи. Ты должна быть терпеливой, если хочешь быть моей женой. Твоя тугая дырочка очень мне дорога, киса, и, если ты откупоришь её с другим, я отдам тебя братве. Тебя будут иметь все, у кого есть член, пихать его тебе в жопу, а потом в рот. Поняла меня? Поняла, лживая тварь? — лицо Горя снова перекосило, и он со всей дури врезал Олесе кулаком по голове. Олеся отлетела к стене и сползла по ней, чуть не потеряв сознание, — Ушиблась, киса? Какая же ты неловкая. Иди ко мне, детка, иди к своему жениху, я тебя пожалею.

Игорь быстро расправился с её одеждой и потащил голую и беззащитную Олесю в спальню, бросил оглушённую и дезориентированную на кровать, повернул к себе задницей. Пара секунд, и Олеська взвыла от дикой, нечеловеческой боли, ощущая, как рвутся от грубого натиска нежные ткани.

— Не надо, Игорь, я в положении. Пожалуйста, не надо! Ребёнок. НАШ ребёнок! — заорала Олеська что есть силы, и снова получила кулаком по голове, захлебнулась своим криком, захрипела.

— Залетела? Кто разрешал? — Игорь безжалостно толкался в неё, продалбливая в её теле бездонную противоестественную дыру, — Ты — моя кукла, поняла? Ты принадлежишь мне, и я сам решу, когда тебе рожать.

Зазвонил телефон. Игорь резко из неё вышел, и от боли перед Олеськиными глазами поплыли жёлтые круги.

— Бля, чё за спешка, Костян? — услышала она недовольное, я тут сучку воспитываю, а ты отвлекаешь. Чё? Чё сказал? Я сам решу, это моя баба…

Олеся скорчилась от боли в животе, кое-как сползла на пол. Надо убегать, но как? Куда? Она поползла в сторону балкона.

— Стой, куда? Мы ещё не закончили, киса, иди сюда, — «жених» снова поймал Олесю и грубо закинул её на кровать. В этот раз он изгаляться не стал и просто отымел по обычной скучной схеме, — Иди умойся, к нам этот говнюк припрётся. Будет спрашивать чё зарёванная, скажешь токсикоз. И смотри мне. Если узнаю, что ты с Хоботом мутишь, Костян тебе не поможет. Усекла, кукла? — он показал ей кулак, — Ладно, не реви. Я просто вышел из себя. Как подумаю, что ты с другим, сразу башню рвёт. Не обижайся, киса, — добавил миролюбиво и… мило улыбнулся, — С ума ты меня свела, красивая.

Вечером того же дня выйти к Костяну Олеся не смогла: её постоянно мутило и кружилась голова, поэтому Костян пришёл посмотреть на неё сам. Окинул придирчивым взглядом.

— Токсикоз, говоришь? А чё глаз заплыл и руки синие? Ты её отпиздил, мудило? Я чё отцу её скажу? Ты, вонючий уёбок! — Костян со всей дури влепил Горю под дых, отчего тот болезненно скорчился.

— Не трогал, Костян, ты чё? — попытался оправдаться он, — Она с Хоботом приехала, я их из окна увидел, разозлился, — вдруг неожиданно признался, — От одной оплеухи не испортится.

— Какого хуя тебя переклинило? Отелло, блять. Чё за хуйня? Я думал, что она тебе надоела, сам же пиздел: пусть валит. Втюрился? Чё за ревнивые истерики? — Костян выглядел озадаченным, — Ты с Хоботом ебёшься, Олеся Сергеевна? — обратился он к Олесе.

— Нет, — пискнула та.

— Не ебётся, а ты, Горе, конченый мудак. Ты ж сам языком молол, что она по уши влюблённое в тебя дитё, сопли пускал, хорошей называл, на вольные хлеба отпускал… Горе мне с тобой, Горюшко. Горе ты и есть, ебанат. Собирайся, Олеся Сергеевна, поедем лечиться, — уголовное рыло Костяна озарилось приветливой улыбкой. Выглядело это странно и жутко, — А на мудака своего не обижайся. Бьёт, значит любит. Выделил он тебя. Обычно наш Горе баб не бьёт, только ебёт, — Костян неприятно хохотнул.

— Зачем лечиться? Чё за… — начал, было, Игорь, но тут же получил хлёсткого леща.

— Будешь мандеть, тоже лечиться поедешь, фраер.

Поздно вечером в атмосфере строжайшей секретности избитую Олесю привезли в городскую больницу, Костян оплатил ей одноместную палату и приставил в качестве охраны незнакомого паренька.

— Горячая ты баба, Олеся Сергеевна, даже Горюшко с ума свела, у которого елдак вместо сердца, — Шепнул ей Костян на ушко, — Мне всё больше хочется тебя попробовать. Ты же ебёшься с Хоботом, да? Сладко тебе с ним? Горе — долбоёб, тебя не достоин. Может я тебя сам в жёны возьму, а? Каждую ночь тебя ебать буду, — он плотоядно осклабился, обнажая плохие зубы. Олесю передёрнуло, — Ну давай, лечись, поправляйся. Скоро свадьба ваша, ты должна стать самой счастливой невестой. И без глупостей, поняла? Грязным бельм перед врачихами не тряси. Ревность — дело семейное.

Добрый дядя, бля! Олеся зажмурилась.

Через пару минут к ней пришла лечащий врач в белоснежном халате.

— Я беременна. И меня избили и изнасиловали, — заявила Олеся дрожащим голосом, — Его зовут…

— Мне неинтересно, как его зовут, — прервала её строгая доктор, — Мне приказано поставить вас на ноги. Вы своего мужчину простите, а мне потом жизнь жить. Пройдёмте, я вас на кресле посмотрю.

— Но вы же должны в милицию позвонить…

— Ничего я вам не должна, уважаемая, кроме внимательного осмотра и эффективного лечения.

Костян и докторицу купил. Олеська попала в дерьмо.

***

На поправку Олеся шла очень медленно. Оказалось, что у неё сотрясение головного мозга и перелом ребра. С плодом всё было в порядке, но весь нижний этаж невыносимо ныл. Было больно ходить в туалет, а по ночам снились кошмары. Предполагаемый срок беременности подтвердился: вероятнее всего Олеся залетела от Гены.

Первые дни она тщетно пыталась найти телефон и связаться с кем-нибудь из приятелей Хоботова, чтобы сообщить ему, что находится в больнице, но приставленный к Олесе паренёк упорно за ней следил.

— Не положено выходить, — выплёвывал он всякий раз, когда она пыталась выйти из палаты, зыркая на неё исподлобья.

— Мне тут скучно! — упрямствовала Олеся, но «охранник» не сдавался.

— Я тебе книжки подогнал, читай, — возражал он, — Выходить не положено.

Докторица тоже на контакт не шла: отвечала односложно и после осмотра быстро убегала, словно опасалась за своё благополучие. Запугали.

Олеся не знала, как быть, и совсем потеряла надежду, но однажды всё изменилось: когда синяки сошли, её перевели в другой корпус, в отделение патологии беременных, в изолированный бокс со всеми удобствами.

По утру её пришёл навестить папа.

— Как же я рад, дочь, я стану дедушкой! Мама тоже хотела прийти, но простыла. Я не стал её брать, чтобы не заразить тебя, — затараторил он радостно с самого порога, — Как же нам повезло с Константином Геннадьевичем, он всё организовал, оплатил твоё лечение, как же повезло! А Игорь как о тебе беспокоится, в газете даже статья о вас вышла, он очень переживает, что пришлось отложить свадьбу.

— Какая статья? — Олеся устало откинулась на подушку.

Да уж, повезло. Обработали отца по полной программе.

— В «Аргументах и фактах», выйдешь прочитаешь. Как же это здорово, в духе «Перестройки». Кооператив «Олеся» Шикарно, дочь, шикарно! Люди будут знакомиться, становиться счастливыми, не отвлекаясь от производства. Семья — ячейка здорового общества. Ты не рада, Олеся, я что-то не пойму? — отец покосился на Олесю с неодобрением, — Статья называется: любовь меняет всё. Она ВСЁ меняет. ВСЁ, понимаешь ты это?

Папа пьяный?

— Я рада, пап. Слушай, я у Генки Хоботова в машине заколку свою оставила, ты не можешь попросить его со мной связаться? — произнесла она, стараясь выглядеть равнодушной.

— Какую заколку? Я тебе о любви, о новых возможностях, — папа посмотрел на неё как на дуру.

— Нормальная такая заколка, серебряная с золотым напылением, только Игорю не говори, а то он разозлится — это… его подарок, а я потеряла, — кажется, вышло правдоподобно.

— Константин Геннадьевич отправил Гену в командировку, в Ростов, набираться опыта, — Какое гадство! Хитёр Костян, очень хитёр. В груди Олеси заныло, — Но я могу спросить у самого Кости.

— Не надо, папа, Константин Геннадьевич расскажет Игорю. Игорь… он немного ревнует меня к Хоботову, он знает, что раньше мы с Геной встречались, — Олеся робко улыбнулась. Папа должен ей поверить.

— Хорошо. Я скажу Гене, когда он вернётся.

— А когда он вернётся?

— Ну а я-то откуда знаю, дочь?

— Блин, папа, я не хочу ссориться с Игорем, найди Гену, пока я здесь, свяжись с ним, пожалуйста.

— Ну ладно.

Через пару минут папа ушёл. Олесе оставалось только ждать. Если Гена не поможет, ей придётся умереть. Возвращение к Игорю было равносильно смертному приговору.

На следующий день заявилась мама. Выглядела она вполне здоровой.

— Папа сказал, что ты приболела… — начала, было, Олеся, но мама её остановила.

— Папа не хотел брать меня с собой, потому что боялся, что я увижу то, чего мне видеть не надо. Зная твою склонность лезть во всякое дерьмо, я ничему не удивлюсь. У тебя точно всё хорошо? — она оглядела Олеську с тревогой. Материнское сердце подсказало? Олеся никогда не была близка с мамой, но сейчас ей захотелось с ней поделиться.

— Не очень, — честно призналась она, пряча глаза, — Только не говори никому, даже папе.

— Так я и знала! Этот жуткий Константин Геннадьевич пугает меня, он так на меня смотрит… так смотрит, не знаю, как это объяснить. Но Серёжа словно помешался, твердит о больших деньгах, о возможностях… А твой жених, — мама замялась, — Красивый, как с картинки, но у него ненормальные зрачки. Я, конечно, ни в чём таком не разбираюсь, но он… что-то курит?

— Мне кажется, что да, но точно сказать не могу. Последнее время он стал грубым, несдержанным, — Олеся всхлипнула, снова вспоминая огромной кулак Игоря перед своим носом.

— Он тебя побил?

Можно ли говорить об этом с мамой?

— Да, — обронила Олеся едва слышно.

— Серёжа одержим идеей породниться с Белозёрским, он считает его хорошей партией для тебя. Серёжа — умный человек, он знает, что делает, — мама выглядела задумчивой, — Ты же сама выбрала Игоря, хотя мне очень нравился твой рыженький… Папа лишь согласился с твоим решением, и я это приняла. Да, я побаиваюсь Костю, но приняла же… из-за тебя, из-за Серёжи. Почему ты опять всё портишь? Ты спровоцировала Игоря, скажи?

Блять! Даже если спровоцировала! Разве можно избивать беременную женщину? Да даже просто женщину…

— Н-нет, — Олеся отвернулась.

— Такие люди не прощают измен. Ты изменила Игорю? — как мама догадалась? — Или что-то около? Может быть, надерзила? — её голос стал вкрадчивым, — Ты всегда была непослушной, Олеся, а с Игорем так нельзя. Не думаю, что он накинулся на тебя просто так. Что случилось?

— Ничего, — Олеся прикрыла глаза. Мама ей не помощник.

— Игорь — не Гена, вертеть им не получится. Ты слишком импульсивная, я всегда говорила, что ты нарвёшься на грубость. У тебя отвратительный характер, как только тебя этот бедный мальчик терпел! — мать схватилась за голову, — На месте Гены я бы давно тебя проучила.

— Мама! — Олеся и сама понимала, что отчасти мама права. С Генкой Олеся поступила жёстко.

— Послушай меня: ты беременна, и этот ребёнок должен родиться в полноценной семье. Ты не должна была вступать в половые отношения до брака, мужчины не прощают такого поведения. Я сто раз тебе об этом говорила, Олеся! — мамин тон стал покровительственным и строгим, как у секретаря парткома, — Сейчас ты для него подстилка, а у подстилок нет права голоса…

— Да задрала ты мне нотации читать! — выкрикнула взбешённая Олеся прямо матери в лицо, — Подстилка, не подстилка, я — человек! И пошла ты к чёрту!

— Чё? — мать выглядела ошарашенной.

— Чё? Хуй через плечо! — Олесю понесло, — Теперь и ты подстилка Константина Геннадьевича, и даже папа! Ты чё, ещё не поняла, с кем мы связались?! Он возьмёт у нас всё, что ему нужно, и закатает всех в асфальт. И меня, и тебя, и отца, даже Горюшко своё не пожалеет. Он — бандит, беспринципный, хитрый и циничный, а ты — дырка для него, а я — кукла. Знаешь, почему он ТАК на тебя смотрит?

— Почему? — кажется, мать испугалась.

— Оценивает, куда тебя определить: на свой вонючий хер или в бордель, — Олеся поперхнулась и закашлялась.

— В какой бордель? — мамины глаза округлились.

— Свой бордель «Любаша», который он переименует в брачное агентство имени меня. Мальчики, девочки, все хотят познакомиться. Любовь менять всё. Отличная идея, мама, — Олеся вдруг испугалась. Зачем она всё это вывалила? — Ладно, не обращай внимания.

— У тебя истерика, — Олеся почувствовала, что мама всё поняла, — Это гормоны, дочка, береги себя, — она собралась уходить.

— Необязательно говорить об этом папе.

— Разумеется.

На секунду озадаченная мать задержалась в дверях и повернулась к дочери, внимательно её разглядывая. По всему было видно, что Олеськин рассказ сильно её поразил — она даже забыла обидеться на грубость.

— Ведь ты же пошутила сейчас, насчёт борделя?

— Разумеется, — ответила Олеся её словами.

— Вот дерьмо, — тихо выругалась мама и вышла.