Глава 31. Рождение Синицы

Стояла глубокая ночь. Они с Геной уже пару часов нежились в кровати, но Олеське хотелось ещё и ещё. Её обнажённое, покрытое испариной тело пылало, извивалось, само стремилось навстречу наслаждению, и Гена, наконец, аккуратно отстранил её от себя, посмотрел в глаза.

— Олесь, ты беременна, мы слишком увлеклись, — произнёс он, утыкаясь носом в её волосы и снова задевая чувствительное место на шее. Счастливая Олеся застонала.

— Так и скажи, что больше не можешь, — толкнула она его в бок, капризно оттопыривая нижнюю губу.

— Не могу? — он поймал её руку, увлекая её за собой и заставляя себя потрогать, — По-твоему я не могу? Я просто боюсь навредить.

— Ты просто сам по себе вредный, — Олеська принялась яростно тереться об него бедром, — Нытик.

— Ещё одно слово, и я за себя не ручаюсь!

— Нытик-нытик! — она со всей силы пнула Гену ногой.

— Маленькая дрянь! — Хоботов легко приподнял Олеську над собой, усаживая на себя сверху, — Тогда давай сама. Ну, давай-давай, старайся, раз выпросила.

Олесю заштормило от удовольствия, голова полностью отключилась, несколько нехитрых движений, и она поплыла в запредельные дали.

— Ладно, отдохнём, — Олеська почувствовала, наконец, усталость, и буквально бухнулась в постель, удобно устраиваясь на Генкином плече, — Ты нравишься моей маме, представляешь? — сказала она, потираясь о него щекой.

— Да уж, — отозвался Гена, потянувшись за одеялом, — Мы весь номер разгромили, давай порядок наведём.

— А и пофиг, Ген, — довольная Олеся перекатилась на спину, задирая ноги и любуясь своими идеальными коленями, гладкой кожей. Все следы ярости бывшего жениха сошли, не оставив ни единой отметины. И сам Горе ушёл. Пусть в аду горит, садист, — Мы теперь свободные, можем делать всё, чё захотим! — ляпнула она, не подумав.

— Я правую руку самого опасного бандита нашего города грохнул, если ты не забыла, — Гена неспеша встал с кровати и подобрал с пола подушку, — За нами наверняка объявлена охота, и пока мы здесь валяемся, они могут быть уже совсем близко.

— Блин, — Олеся мигом вскочила, натягивая на себя одежду. Мысль о том, что Костян может застать её здесь, обнажённую и разгорячённую после сумасшедшей близости с Геной, очень ей не понравилась.

— Испугалась? — Хоботов весело хмыкнул, явно забавляясь её смятением.

— А вот и нет, мы километров четыреста отмахали, откуда он узнает, что мы здесь? — Олеська тоже усмехнулась, — Он же не ясновидящий.

— Не хочу тебя пугать, но, скорее всего, ориентировки на нас давно разосланы по всем близлежащим городам. Нас найдут либо люди Костяна, либо менты, — Генка улыбнулся и швырнул подушку на кровать, — Мы слишком приметная пара.

— Менты? — какая же Олеся дура. Конечно, менты. Убийство даже такой твари как Игорь — это преступление, но они фартовые, им с Геной всегда везло, — А чё теперь делать?

— Сочинять убедительную версию событий на ходу, — смешливый тон Хоботова не вязался с его словами, и понятливая Олеся поняла, что никакого заранее заготовленного плана у Гены нет, и он просто не хочет её пугать, — Для начала нам нужно избавиться от тачки, до утра побудем в другом мотеле, поскромнее, тебе нужно поспать, а дальше поедем на попутках. Здесь, в области, у меня дед живёт, он нам поможет, а потом я что-нибудь придумаю.

— Дед? — Олеся настороженно вгляделась в бесстрастное Генкино лицо. Он тоже почти оделся, — А не думаешь, что Костян будет искать нас у родственников?

— Думаю, но моего деда сможет отыскать только чёрт и я. Дед у меня отшельник, — Гена загадочно подмигнул, — И у него есть ружьё.

— Ген, а откуда ты узнал, что… у меня всё плохо? — задала она вопрос, который мучил её уже давно, — Тебе мой папа сказал, что я тебя искала?

— Никто мне не говорил, я сам всё понял, когда к Костяну вернулся, он весь день бешеный ходил, а на следующий день отправил меня в беспонтовую командировку. Я и сейчас типа в командировке, — Гена улыбнулся, — Навёл справки, расспросил пацанов, узнал, что ты попала в больницу… Они же целый проект запустили с твоей беременностью, журналистов привлекли. Кооператив «Олеся». Любовь меняет всё. Зюзя проговорился, что Горе тебя ко мне приревновал. Прости, что не вызволил тебя сразу, Олесь, я не думал… Он тебя… избил?

— А мой папа ничего тебе не говорил? — ответила Олеся вопросом на вопрос. Рассказывать про то, что произошло между ней и Игорем, было слишком стыдно и больно. А ещё она не хотела верить, что папа отказался ей помогать. Неужели он настолько под влиянием Константина Геннадьевича? Получается, никому нельзя верить?

— У твоего папы свои обязанности, мы не пересекались.

— Твой дед — отшельник? Даже твои родители не знают, где он живёт? И брат? — тревога снова заползла к Олеське в сердце. Костян — не плюшевый мишка, он окучивает родственников по полной программе, наверняка начнёт допрашивать всех, кого найдёт. Возможно, даже пытать.

— Там тепло, есть еда, вода и оружие. Это всё, что тебе нужно знать, — отрезал Гена, обхватывая её за талию и притягивая к себе, — И нам нужно поторопиться.

Уже через полчаса их автомобиль стоял на кромке хвойного леса. Поднялась метель, всё вокруг выло и гудело, а за тускло освещённой фарами полосой дороги стояла непролазная темень. Олесю передёрнуло. У неё уже сейчас безбожно замёрзли ноги, а если выйти из машины она даст дуба.

— Подождёшь меня здесь у куста, поняла? Я быстро, только машину отгоню, — он вручил ей карманный фонарик, — Будешь светить. И стой, давай шарф повяжу, а то там дубак, — он снял с себя шерстяной шарф, бережно обмотал его вокруг её шеи, накинул на плечи.

— Может, поедем и дальше на машине, Ген? Если нас до сих пор не догнали…

— Не догнали, потому что непогода. Это машина брата, и я здорово накосячил, засветился возле гостиницы, — отмахнулся Гена, — Всё будет хорошо, я столкну её в овраг, к утру тут всё заметёт, пока найдут, мы будем в безопасности. Верь мне, Олесь, — он наклонился над её коленями, приоткрыл пассажирскую дверь и в салон проник пронизывающий ветер, — Так надо, иди.

Олеся покорно вышла, и уже через пару секунд осталась совершенно одна, в полной темноте, посреди заунывного воя беснующейся стихии. Под новую каракулевую шубу медленно заползали холод и беспокойство, и Олеся включила фонарик.

Какой дед-отшельник? В лесу? Снег всё пребывал и пребывал. В своих коротеньких зимних сапожках она не сможет преодолеть лесные сугробы даже, если захочет. Олеся почувствовала, что к горлу подкатывает ком. Но у Хоботова наверняка есть какой-то секрет: тайная тропа, лопата или вообще снегоход. Она заставила себя улыбнуться. Гена сильно накосячил? А ведь и правда они поступили легкомысленно, остановились в придорожной гостинице, возле крупного населённого пункта, и во всём виновата Олеська: полезла целоваться, гладить по колену, провоцировать.

Какая же Олеся дура! А вдруг их кто-то приметил?

Но Гена умный и сильный. Он обязательно что-нибудь придумает.

Фонарик заморгал и погас.

Пальцы на руках перестали шевелиться, а ног она уже давно не чувствовала.

Хоботова всё ещё не было.

Ветер над макушками деревьев выл так, что сотрясалась душа. В лицо Олеськи прилетело что-то хлёсткое, типа обледеневшей ветки, и она задрожала всем телом, падая на одно колено. Темнота, одиночество, весь ужас произошедшего вытряхнули из неё последние остатки воли.

Отчаянье накрыло Олеську с головой. Она рухнула в сугроб и завопила, что есть силы:

— Гена-Гена! Я здесь!

Раздался звук выстрела. Где-то совсем рядом. Олеся прекратила орать и прислушалась. Только вой ветра, но ей точно не почудилось. Яркий столб света мазнул по ней вскользь и остановился несколько метров правее.

— Гена, это ты? — робко позвала она и зажмурилась, ослеплённая.

— Баба здесь, Костян, — чьи-то грубые руки резко дёрнули её за ворот шубы, потащили на дорогу.

— Какой ты невежливый, Бык, прекрати издеваться над дамой, — Из темноты, сквозь снежную бурю на Олеську смотрело исчерченное глубокими морщинами лицо Константина Геннадьевича, но сил бояться у неё уже не было, — Наказывать её имею право только я. Поднимайся, сладкая, поднимайся. На твоём месте я бы подумал, как ты будешь оправдывать своё блядское поведение. А говорила, что честная.

Стало ощутимо светлее. Подъехала буханка. Точно такую же Олеся видела вчера вечером на заправке, а сегодня ночью у мотеля. Получается, их пасли уже оттуда? Почему она не сказала о буханке Гене?

— А с этим чё? — Зюзя вёл впереди себя Гену, щека которого было обильно залита кровью. Олеся едва слышно охнула.

— Без Хобота моё представление будет неинтересным. Сгинь, Зюзя, — одним быстрым движением он вскинул оружие и выстрелил Гене в колено. Тот скрючился, воя от боли, и оглушённая Олеся рухнула рядом с Костяном, потеряв сознание.

Очнулась она от запаха нашатыря.

— Ну, слава Богу, девочка с нами, — чьи-то шершавые, пахнущие порохом руки погладили её по щеке, — Без девочки мне будет неинтересно мучить мальчика. Вам почти повезло, детки, вы чуть от нас не ушли. Блядская непогода.

Олеся распахнула глаза и увидела склонённого над собой «доброго дядю» Костяна. Она лежала на жёсткой вонючей койке, и тут же испуганно вскочила, отползая к стене, будто надеялась таким образом спастись. В углу лежало что-то объёмное. Мешок? «Мешок» болезненно застонал и слегка зашевелился. Человек.

От жуткой догадки Олесю затошнило.

Но предаваться размышлениям Костян ей не позволил.

— Бык, Зюзя, Падла, сюда, уёбки! — гаркнул он, растягивая губы в зловещей ухмылке. В дверь ввались трое коренастых мужиков, толкая друг друга, как долбоёбы. Отборный генофонд «Хромых лосей». Олесю сковало от ужаса.

Сейчас начнётся то, чем ей угрожал покойный Игорь? Её пустят по рукам? Олеся захныкала.

— Ну, что ты, сладкая? — Костян ласково потрепал её по коленке, — Не надо плакать. Не надо плакать, шалава! Бык и Падла, держите нашего Ромео. А ты, Зюзя, можешь пока подрочить, уёбок. Это у тебя получается лучше всего.

Словно во сне Олеся увидела, как двое крепких ребят поднимают с пола раненого. Зюзя потянулся рукой к причинному месту. Действительно, уёбок.

Стоны сделались невыносимыми. Генка. Её Генка. Весь переломанный, избитый, перепачканный собственной кровью. Генка, предавший ради неё хозяина. От него остались только глаза. Точнее один глаз, мутный, незрячий, остекленевший. Заплывшие багрово-фиолетовой гематомой веки другого сомкнулись.

— Зюзя, погоди дрочить, водички нам принеси. Не видишь, Хоботу херово? А он наш спектакль видеть должен. Ну, давай-давай, шевели жопой. Ты же хочешь, чтоб нам всем интересно было? И Хобот хочет.

Зюзя перестал теребить ширинку и поспешно метнулся на выход.

— Не надо, Константин Геннадьевич! Пожалуйста, — Олеся не знала, что ей предложить Костяну, чтобы всё прекратилось, — Не нужно…

— Так-так-так… Наша Джульетта хочет мне угодить. Зюзя, ты там сдох, борзота, ты где? — злое лицо Костяна озарилось улыбкой, — Погоди, дочка, мы все хотим послушать твои оправдания, и Хобот очень хочет. Да, Хобот? Зюзя, ну ты где, кусок телка? — Зюзя вломился в комнату с огромным ковшом воды, — Плесни ему в лицо, — Зюзя подчинился. От холодной воды Хоботов поморщился, даже принялся вырываться, а его взгляд стал осмысленным, — Ну говори, Олеся Сергеевна. Мы все внимательно тебя слушаем.

— Я… я… — Олеся растерялась.

— Растерялась? С вами, бабами, такое бывает, — догадался Костян, — Тогда я начну. Знаешь, за что я презираю баб и никогда не позволяю своему елдаку мной рулить, Хобот? — он надменно поглядел на притихшего Хоботова и по-хозяйски погладил Олесю по колену, — Из-за её пизды ты потерял голову, Хобот. Ты забыл, что я за тобой слежу, парень, что знаю про ваши шашни. Горе — один из моих ублюдков, единственный, кому я дал свою фамилию. Я думал, что он продолжит моё дело, но он тоже потерял голову. Странно, да? Нехорошо. И виной всему, кто? Конечно, она, наша неуважаемая Олеся Сергеевна. Ты виновата, Олеся Сергеевна? — он слегка толкнул Олеську в плечо.

— Н-нет, — пискнула она, чем вызвала у Костяна приступ гомерического хохота.

— Слыхал? ОНА не виновата! — он резко перестал смеяться и приложил указательный палец к Олеськиной голове, — Эта маленькая пизда гуляла с тобой, но легко легла под Горя, жила с ним, но давала тебе, почему? По кочану. Потому что ей так ХОРОШО. Может, хер у тебя больше, может сосёшься лучше. Эта дрянь поссорила вас с Горюшкой, заставила тебя предать меня, но, по её мнению… она НЕ ВИНОВАТА. Во всём виноват ТЫ! Ты и только ТЫ, пацан. А теперь внимание, вопрос, — Костян усмехнулся и потрепал Олесю по щеке, — Ты знаешь, что бывает с куклами, которые предают своего хозяина, сладкая?

— Да, — Олеся сжалась, обхватывая колени руками и прижимаясь к ним подбородком. Сейчас начнётся?

— У тебя есть шанс этого избежать, — голос Костяна стал вкрадчивым и загадочным, — Тебе интересно, как?

— Да, — ответила Олеся хрипло.

— Вместо тебя мы отдадим пацанам Хобота. Как тебе, а? — он заржал.

— Ты чё, Костян, на хуй? — Бык вскинул на Костяна налитые кровью глаза, — Я Хобота ебать не буду…

— А я бы попробовал, — Зюзя похотливо загоготал.

— А ну пасть завалили, пока я с Олесей Сергеевной беседую! — приказал Костян, хищно ощерясь, — Ну, говори, сладкая. Либо тебя будут толпой ебать, либо Хобота. Зюзя, покажи ей свой болт, а то дама не может решиться, — довольный Зюзя туту же расстегнул ширинку, вываливая своё заросшее густыми волосами хозяйство. Олеся зажмурилась, дёрнула головой.

— Не надо, пожалуйста, — она хотела заплакать, но от ужаса даже плакать не могла.

— Ты будешь ебаться с пацанами? Да или нет? — Костян наклонился над ней и обхватил её подбородок безжалостными руками. Слёзы, наконец, хлынули из её глаз бесконечным потоком.

— Нет-нет-нет! — заорала Олеся, содрогаясь в рыданиях.

— Ты отдаёшь Хобота вместо себя? — Костян вцепился в её подбородок грубыми пальцами, не давая отвернуться, — Говори, маленькая вкусная сука, говори!

— Не надо… нет, — Олеся завыла.

— Ебите её, пацаны, — Костян резко её отпустил, и Олеся завалилась назад, ударившись затылком. Зюзя живо метнулся в сторону кровати, похабно причмокивая пухлыми, обветренными губами.

— Я не хочу! Не хочу! Я отдам… отдам… — она никак не могла произнести то самое слово.

Костян остановил облизывающегося, уже готового к ебле Зюзю рукой.

— Стой, животное. Чё ты там бормочешь, сладкая? Погромче. Мы не расслышали, — он снова улыбнулся, наклоняя голову. Добрый дядя, бля.

— Я отдам вместо себя… — Олеся взвизгнула, забилась на кровати, отчаянно молотя по вонючему матрацу кулачками.

— Кого? Кого, Олеся Сергеевна?

— Гену, — она обмякла, ужасаясь собственному предательству, и замолкла, переставая плакать.

— Скажи, что мы все услышали, чтобы Хобот слышал. Громко и чётко скажи, — продолжал издеваться Костян.

— Я отдам вместо себя Гену, — Олеськино сердце остановилось.

— Вот, почему я презираю баб, Хобот, — развёл руками Костян и равнодушно потянулся за обрезом, — А ты — мужик. Ты бы никогда её не отдал. Жаль, что я тебя потерял, — он резко поднял оружие и выстрелил Хоботову в лицо. Ошарашенные Бык с Падлой разбежались в разные стороны, пытаясь увернуться от брызг крови. Навсегда обездвиженное тело Гены рухнуло на пол с гулким звуком.

— Ну, на хуя, Костян? Я уже настроился, — захныкал Зюзя.

— Какой же ты уёбок, Зюзя, — грубое лицо Костяна скривилось в брезгливой гримасе, — Приберите тут, тело в мешок, похороним по-человечески. Хобот был смелым пацаном, но проявил слабость. Синица — теперь моя собственность, она моего наследника носит. Кто её тронет без моего разрешения, казню, — произнёс он покровительственно, — Со мной пойдём, — бросил впавшей в ступор Олесе, — Чё сидишь? Ты теперь моя баба, Синица, будешь ласковой — одарю, будешь быковать… но ты быковать не будешь. Я думал в тебе хоть какой характер есть, ошибся… — он презрительно сплюнул прямо на давно не мытый пол… пол, забрызганный кровью Гены. Её Гены.

Обезумевшая от горя Синица заорала так, что зазвенели стёкла, а у мужиков вытянулись лица, она кинулась на Костяна, собираясь расцарапать ему морду, но тот легко её остановил, схватил за горло, притянул к себе.

— Орать подо мной будешь, — произнёс желчно, — А сегодня не шуми. Ты всё больше мне нравишься, сладкая. Поедем к доктору, я не хочу, чтоб у тебя случился выкидыш. Мы тут все немного голову потеряли. Из-за тебя. Всё из-за тебя.