Глава 33. Новый Костян

Олеся изо всех сил пыталась унять сердцебиение, стоя перед входной дверью квартиры номер один. Сейчас, когда она не могла положиться даже на родителей, Алёша — единственный человек, который связывал её с беззаботным детством. Да, она вела себя, как эгоистка, но их встреча с детдомовским пацаном была неслучайна. Судьба? Может быть. Олеся свято верила, что мудрый не по годам мальчик ей поможет.

Хотя бы советом, хотя бы словом… поможет.

Ей просто хотелось поддержки.

Сколько Алёшке сейчас? Пятнадцать? Шестнадцать? Наверняка вырос, возмужал, стал ещё мудрее и решительнее. А сама она не справится. Не хватит в ней пороха. Не хватил сил.

Нет в ней характера. Просто красивая кукла. Костян знает об этом, поэтому и не стал запирать в своей вызывающе богатой хате: он зажал Олесю в угол, никуда Олеся не денется. Теперь она баба Костяна, и только от него зависит, сколько ей жить на этом свете чистой и честной.

Она несмело постучала костяшками пальцев в дверь. Никто не вышел. Олеся занесла кулак.

Дверь открылась.

На пороге стояла приятная женщина в длинном халате, с бигудями в волосах и с половником в руке.

— Здравствуйте, а Алёша дома? — спросила Олеся, стараясь улыбаться как можно приветливее.

— Какой Алёша? — женщина удивлённо оглядела её с ног до головы и тоже улыбнулась, — Здравствуйте.

Олеся догадалась, что её модная одежда в стенах хрущёвки выглядит подозрительно.

— А баба Зоя? — она растянула губы ещё шире, но лицо открывшей ей женщины стало вдруг хмурым и злым.

— О и родственница нашлась, да ладно?! — всплеснула она руками, — Как старуху хоронить, так соседи, а как хату делить, так припёрлась? — и воинственно погрозила Олеське половником, — У меня ордер, всё по закону, иди отсюда, а то мужа позову.

— Да вы не поняли, — Олеся поспешила оправдаться, — Я бабы Зои родственника ищу. Мальчика Алёшу! Он с ней жил, по хозяйству помогал. А квартира мне ваша без надобности, — она пожала плечами, мол, ни при делах.

— Не знаю никакого Алёши, до свидания, — женщина перестала размахивать половником, почесала затылок и хлопнула перед её носом дверью.

— Сука, — Олеся выругалась.

Ехать в детдом? На Твардовского… Нет, на Маяковского! Или всё-таки на Твардовского? Судя по тому, какой свободолюбивый был Алёшка в детстве, она вряд ли его там застанет.

Да и не хотелось ей больше никого и ничего. Её запал иссяк.

Олеся вышла из подъезда, отдышалась и медленно пошла вдоль дороги по тротуару.

Иномарка Константина Геннадьевича следовала за ней по пятам, но водитель Глеб Олесю не окликал. Относился с уважением. Прислуга.

Костян знал, что Олеська не убежит. Некуда ей бежать, больше некуда. И не с кем.

Теперь у Олеси есть прислуга, двухэтажная хата, машина с личным водителем, только вот на хуй её это всё не нужно! Она поскользнулась и грохнулась об лёд, роняя тяжёлый пакет и неловко заваливаясь на спину.

Именно здесь, на этом самом месте, два года назад они с Хоботовым шли с танцев домой и упали. Тогда Гена поймал её, а сейчас… Гена, как же он целовался, как старался угодить, как пытался уберечь от опрометчивого шага! Гена всегда был рядом, даже когда она предавала его. И перед смертью она предала. Сука-сука, трусливая мямля!

Она неслабо приложилась об лёд копчиком, но накатившая душевная боль была ещё сильнее.

— Гена-Геночка, прости меня! — завыла Олеська глухо и страшно, испугав сидящих на крыше ларька «Мороженое» ворон, — Прости меня, суку, прости!

Чьи-то сильные руки бережно помогли ей подняться и подобрали рассыпавшиеся банки тушёнки, собрали их в пакет.

— Не ушиблись? Вставайте, вы замёрзнете, Олеся Сергеевна, — произнёс Глеб над самым её ухом, — В вашем положении это опасно. Поедемте домой.

В положении? Конечно, ведь скоро у неё родится сын. Их с Геной сын. Единственное, ради чего ей стоит хотя бы попытаться жить.

Олеся позволила Глебу отвести себя к автомобилю, не переставая плакать.

Съездить к родителям в тот день она так себя и не заставила.

По приезде «домой» Олеся нашла в прихожей газету. Две мужских фотографии сразу бросились ей в глаза, и по спине пробежал холодок странного предчувствия. Игорь и… Гена. Её Гена.

Она схватила газету в руки и поплыла.

«На беременную невестку председателя кооператива Белозёрского Константина Геннадьевича было совершено покушение. Её жених Белозёрский И.К. и его верный помощник Хоботов Г.Г. погибли, спасая девушку»

А ниже… ниже была фотография того, кто якобы пришёл Олесю убивать. Незнакомый дядька, похожий на толстого борова.

«Злоумышленник мёртв»

«Об Олесе Сергеевне позаботится Константин Геннадьевич»

«Любовь победит»

Подстава! Всё, как ему удобно! Ни грамма правды. Костян делал себя имя даже не смертях людей. Олесю затрясло от отвращения.

— Ну, где ты ходишь, пойдём обедать, — вышел он ей навстречу, — А, увидела? Одним выстрелом –трёх зайцев. Я умею, — Костян осклабился, буравя её пристальным взглядом, — Ждала меня сегодня ночью? Хотела? — он вдруг похабно подмигнул.

— Но это же враньё! Ложь! — Олеся почувствовала, что по щекам текут слёзы.

— Слушай ты, маленькая сука, я тебе не Хобот! Тебя научить со мной разговаривать? Научить? — Костян навис над вмиг сжавшейся в комочек Олеськой и грубо схватил её за подбородок.

— Извините, Константин Геннадьевич, — промямлила она, становясь шёлковой, — Я не подумала.

— Не подумала? Чтобы думать, мозги нужны, — Костян вцепился в Олеськину шубу, неаккуратно её стаскивая. Похоже, рвать на женщинах одежду это у них семейное.

Олеся глупо и невпопад хихикнула. От переживаний её накрыла необъяснимая придурь.

— Ты чё ржёшь? — Костян оторопел, отступая и глядя на неё, как на дуру.

— Насиловать будете? — кажется, Олеська совсем повредилась головой, — А и насилуйте. Только знайте, я это не по любви, а потому что вы сильнее. Даже раздеться сама могу, чтобы вы не утруждались. Насилуйте на здоровье, — она принялась стаскивать с себя шубу, потом джемпер, осталась в одном лифчике.

— Ты чё со мной играть вздумала? Думаешь, я баб только силой беру? — в его глазах Олеся заметила что-то похожее на злой азарт.

— Да, я думаю, что они ложатся с вами только, потому что боятся, — Олеська вскинула подбородок и расстегнула брюки, подумала и щёлкнула застёжкой лифчика, бросила его к ногам Костяна.

Костян низко и хрипло заржал, мазнул по её обнажённому телу равнодушным взглядом.

— Есть пойдём, актриса, — произнёс с ухмылкой, развернулся и ушёл на кухню.

Блять. Олесе снова пришла в себя и почувствовала, что краснеет. Ей стало стыдно. Она быстро собрала с пола одежду, принялась торопливо одеваться, пока Туша не увидела. Дура, полная дура. Она робко зашла на кухню и обнаружила, что хозяин там один. Его служанка куда-то делась.

— Садись сюда, — Костян указал ей на стул напротив, — Вечером готовой будь. Побольше красок на рожу и чё-нибудь легкомысленное надень. Будет дело, — он положил на стол крупную купюру, — Купишь, чё надо: капрон, бусики, хуйню всякую бабскую. Чем больше украшений, тем лучше. Глеб отвезёт, куда скажешь. Выглядеть должна так, чтоб у фраеров хуй вставал, поняла?

— Вставал? — Олеся испуганно сглотнула.

— Чё зассала, ты ж смелая, под любого, кто сильнее, лечь готовая? — Костян отправил в рот огромный ломоть хлеба, поднял ложку, чтобы зачерпнуть наваристый борщ.

— Но я… — от страха перед её глазами побежали волны.

— Не ссы. Деловой ужин. Приличные люди будут, со мной должна быть приличная баба. Ебать тебя не будут.

— Но… у меня траур.

— Какой траур? Не смеши. Там не будет журналистов, только свои.

— А много краски зачем? — Олеся задержала дыхание, — И украшений? Это же… вульгарно.

— Дань моде, — отрезал Костян, — Жри борщ, и больше мне свои сиськи не показывай. Я могу не сдержаться и до вечера с тебя не слезть, а у меня регламент, — Костян довольно усмехнулся, — Блять, как подумаю, что я теперь приличный человек, сразу бычить начинает. Охуенно. Может, даже начну театр посещать, — он снова заржал и отправил ложку в рот.

Олеся уставилась на свою тарелку с удивлением.

— А кто мне борщ в тарелку налил, Константин Геннадьевич?

— А тебя ебёт? Жри.

Олеся посмотрела на Костяна другими глазами. Перед ней сидел человек, просто человек, чем-то похожий на папу: гордый собой, величественный, уверенный в своих словах и силах… Да, грубоватый, да, матершинник, но человек. Этот новый образ Костяна не вязался с тем бесчеловечным уголовником, который совсем недавно нажал на спусковой крючок и убил её Гену.

Костян даже ей борща в тарелку налил. Он, кто ж ещё? Ей, Олесе, бабе, кукле…

Сбитая с толку она взяла со стола ложку и покорно зачерпнула густой ароматной жижи.

— Сметаны положи, так вкуснее, — посоветовал хозяин.

Олеся поперхнулась и закашлялась.

Костян молча доехал свой борщ, встал из-за стола, швырнул грязную тарелку в раковину.

— Посуду не мой, береги руки, — приказал Олеське, — Туша на процедурах, вечером приберётся… У тебя очень красивая грудь, Олеся, — последнюю фразу он произнёс ТАК, что по Олеськиным ногам поползли мурашки. Олеся? Костян назвал её Олесей, просто Олесей! И ей впервые не было страшно, — В восемь будь готова, — Костян вышел.

Через несколько минут хлопнула входная дверь. Даже чая не выпил. Странный.

Олеся почувствовала, что улыбается.

— Блять-блять-блять! — завопила она и стирая с лица глуповатую улыбку, — Ненавижу! Нет!

Но внутри неё было подозрительно спокойно. Костян как-то изменился, и это… очень Олесе не нравилось.

***

Деловой ужин должен был состояться в ресторане «Любаша». Костян сдержал своё слово и пригласил туда все партийные сливки.

С того времени как Олеся была здесь последний раз «Любаша» сильно изменилась: теперь ресторан был огорожен высокой кованой изгородью, фасад обновлён и даже пушистые ёлочки вдоль дорожки заметно выросли. Всё было украшено гирляндами, хотя Новый год остался далеко позади.

Броско одетая Олеся зашла в зал, освещённый многочисленными бра, под ручку с новым, помолодевшим и пижонистым, Костяном. Оба выглядели неприлично живыми, и ей стало неудобно. Траур был бы уместнее.

— Доченька, ты невероятно хороша, — Я так рад, что ты нашла в себе силы жить дальше, — подскочил к ним уже пьяненький папа, — Олеся очень любила твоего сына. Я боялся, что она напялит на себя чёрный балахон, но ты, Костя, волшебник!

Костян бесцеремонно отодвинул Олеськиного отца в сторону, обозначая границы.

— Сопли потом, сначала дела, — бросил он ему, слегка поморщившись.

— Да-да, конечно, — папа всё понял и метнулся к своему столику. Олесе стало за отца неудобно: по всему было видно, что он ничего не решает, и очень скоро Константин Геннадьевич окончательно подомнёт этот город под себя.

— Добрый вечер, господа, ведь вы позволите вас так называть? — рокочущий, пробирающий до костей баритон Костяна перекрыл гул голосов, и повисло напряжённое молчание. Несколько десятков пар глаз устремились навстречу говорившему, оценивая каждый его жест, — Новая жизнь уже началась. В мир приходят новые люди, полноценные хозяева жизни. И эти люди мы с вами, господа!

Олеся с удивлением отметила, что в зале нет, кроме неё, ни одной женщины. Это было странно и тревожно. Костян ещё долго что-то говорил: о любви, о коммунизме, о вере в себя и даже спорте, все хлопали и восторгались, а она судорожно искала куда бы ей присесть. Ноги на высоких каблуках уже вовсю гудели и, кажется, отекли.

— Чё подол теребишь? — шепнул ей Костян на ухо, заметив её суетливые переминания.

— Ноги болят, — честно ответила Олеся.

А дальше произошло нечто потрясающее, отчего у Олеськи отвалилась челюсть: Костян схватил её на руки и потащил к свободному, самому красивому столику, бережно усадил на стул и встал перед ней на одно колено.

— А какого хуя сапоги на каблуках напялила? — он вцепился в замок и легко расстегнул оба сапога, аккуратно стащил их с Олеси, — Будущей маме нужна просторная обувь, товарищи! Есть ли в зале настоящие мужчины? — несколько дядек вскочили со своих мест, — Нужно приобрести Олесе Сергеевне удобную обувь… Какой у тебя размер? — обратился он к Олеське, приближаясь к её лицу опасно близко. Пахло от Костяна мужским одеколоном и табаком. Непривычно, и не сказать, чтоб неприятно.

— Тридцать шестой, — Олеся сглотнула от волнения.

— Тридцать шестой, — Несколько мужиков живо метнулись к выходу. Один неспешно подозвал охранника. Они собрались где-то доставать Олеське новую обувь? Серьёзно? От осознания этого факта у потрясённой Олеси закружилась голова.

Костян резко поднялся и хлопнул в ладоши.

В зал стройной шеренгой вошли красивые девушки. Они были одеты, но по их порочным лицам Олеся поняла, что это проститутки. Каждая держала в руках по большому подносу с закусками и алкоголем. Девушки эффектно расходились в разные стороны, как на Олимпиаде, и расставляли тарелки на столы.

Откуда у Костяна столько красивых проституток? Одну из девушек она узнала: Нинель Королько! Модно постриженная, осветлённая, с выщипанными тонкой ниточкой бровями, но Нинель. Та задорно Олеське подмигнула. Сбылась мечта Нинель? Олеся кисло улыбнулась. Да уж, повезло.

Видимо, Костян на своих девочек не скупился.

— Чё такая кислая? Жри давай, — приказал ей Костян, усевшийся в кресло напротив, — Можешь красного вина выпить, для гемоглобина, давай, разрешаю.

Уже через полчаса партийные сливки превратились в обычное пьяное быдло. Кто-то притащил Олеське вполне сносные унты, кто-то вообще валенки. Она выбрала новые белые «дутики», и сморщенный худой дед за соседним столиком послал ей воздушный поцелуй. Видимо, эти «дутики» — его идея. Олеся смущённо отвернулась.

Пьянствовали партийцы на славу. Очень скоро не осталось ни одного трезвого. Костян снова щёлкнул пальцами, и красивые девушки вернулись. Теперь из одежды на них были только прозрачные, почти ничего не скрывающие передники, и зал восторженно загудел. Кто-то не стал стесняться и хлопнул одну из официанток по голой заднице, девица звонко засмеялась. Олеся не знала, куда деваться от стыда. И папа, как назло, здесь.

— Выпей вина, — Костян потрогал под столом её коленку, отчего смущённая Олеся испуганно дёрнулась, — Я же должен их потом чем-то шантажировать, Олесь, — он похабно облизнулся и подмигнул. Снова назвал её Олесей, просто Олесей.

Она залпом опрокинула в себя бокал красного вина и через пару минут почувствовала, что опьянела.

— Мне нужно в туалет, — пискнула, оттягивая ворот платья.

— Пойдём провожу, — Костян взял её под локоть, — Ну давай, не капризничай. Я тебя не съем.

Обижать её никто не собирался.

Олеся сходила в туалет и застыла перед зеркалом, пытаясь разглядеть своё лицо. Перед глазами всё качалось, но не от опьянения, а от потрясения. Что происходит? Почему с ней? В чём она виновата?

Где-то здесь совсем рядом находилась та самая алая комната, в которой они были с Геной в первый раз. Генка, бедный Генка, это она его убила, она уговорила встать на скользкий путь. И сама покатилась.

Безумно захотелось напиться, напиться вхлам, напиться до беспамятства.

— Блять, сколько можно? Ты там руки на себя наложить решила? — Костян выбил дверь ногой и бесцеремонно ввалился в туалетную комнату, ощупывая Олеськины руки, — Живая? Целая? Ну ты чё? — Олеся с удивлением увидела в его стальных глазах что-то похожее на беспокойство.

— Отпустите меня, Константин Геннадьевич, ну зачем я вам? — прошептала она, пристально глядя Костяну в глазу, — Под вами скоро весь город будет. Вы вон какой… сильный, предприимчивый, умный. А я… я просто кукла глупая, просто овца, — Олеся замолкла.

Секунда, две, три. Их зрительный контакт затянулся.

— А зачем мне весь город без тебя? — Костян резко притянул Олеську к себе, внимательно её разглядывая, — Я ТЕБЯ хочу, — он слегка наклонил Олеськину голову и поцеловал в шею, коротко, едва касаясь, даже как-то стеснительно… в то самое место, куда её целовал только Гена. По телу Олеси пробежала приятная дрожь…

Какой ужас: тело собиралось предать её сейчас, стремительно возбуждаясь. Она была готова лечь под этого страшного человека, врага, который безжалостно расправился с её Геной…

Но Гена его предал, и Костян не мог иначе: его перестали бы уважать.

Да, Костян Гену убил.

Но он не стал его унижать, не стал осквернять его тело.

Он похоронил его по-человечески.

Это жизнь суровая, жестокая, а Костян… он просто соблюдал правила.

Охваченная сомнениями Олеська не сопротивлялась, и Костян понял это по-своему. Он дёрнул молнию на её спине, освободил её покрытое гусиной кожей плечо от платья, провёл пальцем по тому самому чувствительному месту и склонился, чтобы снова поцеловать… теперь в губы.

Олеська взвизгнула и принялась сопротивляться, отталкивая Костяна что есть силы.

— Ну и ладно, — тот бросил её лапать и отступил, разглядывая с усмешкой во взгляде, — Застегнись, домой тебя отправлю. Ты мне тут весь разврат портишь.

Ошарашенная Олеся застыла. То есть она сказала: «нет», и он просто её отпустит? Ей стало обидно. Так сильно хотел, что даже побороться за своё не хочет? Ну, конечно, у него же тут толпа на всё согласных баб.

— Вы тут… с этими проститутками, — заткнуться она не сумела, — Будете?

Костян заржал.

— Ты не охуела, нет? Твоё дело — наследника моего вынашивать. Или ты… ревнуешь? — Костян стал серьёзным и снова заглянул ей в глаза.

— Нет, конечно, — Олеся попыталась застегнуть застёжку, но от волнения никак не могла этого сделать.

— Давай помогу.

Уже через несколько минут она была в своей спальне. Одна. Злая на себя, опьяневшая от произошедшего, странно возбуждённая и… изо всех сил желавшая, чтобы у Костяна не встал ни на одну из его красивых кобыл.

В этом вся Олеська: Ей хотелось, чтобы её любили. Её и только её. Пусть даже и Костян.

Уснула она уже на заре. Ей снился алый, блядский бархат и мужчина. Только вот, что за мужчина, разглядеть никак не удавалось.