Глава 34. Грех

Олеся восстановилась в институте: помогли деньги Костяна, вжилась в роль хозяйки дома и даже научилась командовать прислугой. По выходным она навещала родителей, ежедневно общалась с подругами, регулярно посещала женскую консультацию и следила за собой.

Никто ни в чём её не ограничивал.

Изредка дома появлялся Костян, всегда набегом, всегда неожиданно, отдавал указания и куда-то уезжал. Судя по газетным заголовкам, дела у него шли не просто хорошо, а охрененно: брачное агентство «Олеся» было не единственным его проектом, он занялся изготовлением колбасных изделий и открыл в городе несколько магазинов. Ресторан «Любаша» тоже процветал.

Журналисты брали у Костяна интервью, обыватели с завистью называли «предпринимателем», а бабы наверняка вешались на шею.

Последнее странно Олесю бесило.

И то, что дома Костян не ночевал, бесило.

О том, что она «его сладенькая слабость» Костян больше не упоминал, и она не знала, означает ли это, что он к ней остыл, или нет.

По крайней мере, ни под кого не подкладывал, и на том спасибо.

В ту ночь Олесе не спалось. Она в очередной раз переворачивалась с боку на бок, и никак не могла расслабиться. В окно заглядывала полная луна, и Олеся встала, чтобы задёрнуть шторы, снова легла в постель. Предчувствие чего-то неотвратимого стало невыносимым.

Она отвернулась к окну и прикрыла глаза, и вдруг, о ужас, поняла, что в комнате не одна. Всё тело затрепетало от волнения, и она постаралась затаиться, притворившись, что спит. Кровать прогнулась под тяжестью чьего-го тела. Кто-то поднял одеяло и аккуратно устроился позади неё, его дыхание щекотало Олеськин затылок. По её ногам поползли мурашки, но… не от страха.

Горячая ладонь скользнула под тонкую ткань ночной сорочки, едва касаясь кожи, нырнула под резинку трусиков, а к шее прижались шершавые губы. Пахнуло лёгким запахом алкоголя, и Олеся укусила подушку, чтобы не застонать. Изо всех сил она старалась не показать, насколько возбуждена, но бесстыдные пальцы уже исследовали её намокшее лоно, доводя до исступления. Не в силах сопротивляться желанию, она позволила стащить с себя трусики, и глухо застонала, ощущая, как торопливо врывается в неё мужчина, яростно притягивая к себе и выдыхая в её волосы горячий воздух.

Мгновение, и Олеська оказалась на четвереньках и упёрлась лицом в подушку, жадно кусая наволочку. Тело само прогибалось и приспосабливалось, открываясь навстречу яростному натиску. Но это не было грубо, это было так сладко, настолько приятно, что перед глазами замелькали мушки. Олеся была близка к обмороку.

Мужчина, чьего лица Олеся до сих пор не видела, разорвал на ней сорочку и заставил подняться, не прекращая насаживать на себя, обхватил набухшую из-за беременности грудь горячими, неожиданно ласковыми руками. Сладострастный спазм сотряс Олеськино тело, всё внутри запылало, содрогаясь снова и снова, и она заорала громко, низко, утробно, совершенно себя не контролируя.

Ещё один яростный толчок, и он впился в её шею зубами, прижимая к себе со всей силы. Олеся задохнулась, захлебнулась и вдруг упала в мокрую постель, расслабленная и обессиленная.

Больше никто её не держал.

Комната опустела.

Обнажённая Олеся натянула на себя одеяло и почувствовала, что того, что сейчас произошло, ей мало.

Кто это был? Олеся не хотела знать. Ей так было проще.

Весь день Олеся провела дома. Костян появился к обеду, грубо отругал Тушу за пересоленные котлеты, буркнул что-то недовольное Олесе и снова куда-то уехал. О том, что случилось ночью, они не говорили, и, если бы не разорванная сорочка, вполне могло бы показаться, что это всё ей приснилось.

Или это был не Костян, но тогда кто?

Олеся знать не хотела. Она просто ждала следующей ночи. Она уже знала, что остановиться он не сможет.

***

Дни тянулись унылой чередой, а ночью происходило нечто безумное. Ночью к Олесе приходил ОН, источник её душевных мук, палач, обрекавший на ежедневные ломки ожидания, мужчина, от одного прикосновения которого у Олеськи сносило крышу.

Каждая их последующая близость становилась всё яростнее и жёстче предыдущей. Они предавались страсти до самого рассвета, наслаждаясь друг другом, как одержимые. Отдыхали лишь мгновенье и снова бросались в бой. Разглядеть его лицо в темноте было почти невозможно, и Олеся радовалась этому. Меньше всего ей хотелось считать себя предательницей по отношению к погибшему Гене.

Опытный мужик почти полностью перечеркнул то короткое волшебство, что произошло между ней и рыжим. Полуночный гость имел её так, как будто завтра наступит конец света.

Весь день проходил в ожидании ночи. Учёба, подружки, родители — всё казалось Олесе бесцветным и невкусным по сравнению с тем, что происходило с ней в кромешной темноте, в «домике куклы Барби».

Но Олеся была беременна. И однажды ей стало больно.

— Ой, — вскрикнула она в процессе акта «любви», хватаясь за живот.

— Блять, — ответила темнота колосом Константина Геннадьевича, — Вставай, поехали к врачу.

Вспыхнул свет, и все маски были сорваны.

Всё это время Олеся предавала память Гены с его убийцей.

Врач придирчиво её осмотрела и предложила госпитализацию, с сексуальной жизнью она порекомендовала завязывать. Потерянная Олеся с радостью согласилась полежать в больнице, чувствовала она себя дерьмово.

***

Когда Олесю выписали, она обнаружила, что у неё вырос живот. И что весна давно наступила. И… что Костян совсем к ней остыл.

И это была катастрофа.

Теперь все мероприятия Костян посещал в сопровождении другой блондинки, Олеся всё чаще натыкалась на их фото в газетах, а однажды увидела по телевизору. Его спутница была стройна, хороша собой и уверена в себе. Она эффектно облизывала накрашенные губы и улыбалась так хищно и зловеще, что любой понимал, что дама настроена решительно.

Большие деньги привлекали опасных стерв.

Олеся сходила с ума от неопределённости и… горя.

Глупая кукла, нежный «оленёнок», брюхатая, с глазами на мокром месте, она не могла конкурировать с вкусной, дерзкой, беспринципной тёлкой.

В тот день Костян почему-то решил поужинать дома.

— Константин Геннадьевич просит вас к нему присоединиться, — объявила Туша официально. Интересно, вылечила она свой триппер? Прям прописалась тут, у них.

У них? Олеся грустно усмехнулась. Нет никаких «их». Это дом Костяна, а она здесь никто, приживалка, временная игрушка.

— Скажи, что я сейчас буду, только переоденусь, — Олеся вздохнула. Что ни надень, она всё равно толстая, как бочонок.

— Константин Геннадьевич попросил, чтоб вы быстро пришли, — Туша глупо улыбнулась, — Он ждать не любит.

— Он точно «попросил»? Скорее уж «приказал», — взбеленилась Олеся. Туша глуповато заморгала, — Сейчас иду.

К столу Олеся подошла, уже будучи на взводе. Хозяин мирно поглощал рассольник, плюя на этикет и облокотившись на столешницу как невоспитанный мужлан. Такой точно никого не просит.

— Чё такая бешеная? — недовольно буркнул он, вглядываясь в Олеськино лицо, — Спала плохо? Садись, жри. Туша, налей Олесе Сергеевне рассольника.

— Я не голодна, — тихо ответила Олеся, но Костян её ответ проигнорировал.

— Папку твоего разжаловали, — сообщил он с улыбкой и положил в рот пару кусков тонко порезанного сала.

— Как? — Олеся ужаснулась.

— Так. Охуел в конец, стал права качать. Выперли его с руководящей должности, — казалось, Олеськино смятение Костяна забавляет.

— Но… а что же теперь…

— Хуй его знает. Я его в больницу определил, с инфарктом, — Костян налил себе в рюмку водки и хлопнул её одним глотком.

— Инфаркт? Опять? — Олеся задрожала. Папу разжаловали? А как же мама? Как Сонька?

— Пусть подлечится. Хотя… если честно, он мне надоел: вечно пьяный, на шею кидается, лобызается как баба. Синицкий мне больше не нужен, — сказал как отрезал.

Внутри Олеси похолодело. А она? Она тоже надоела?

— А я? — смолчать не получилось, — Я тоже вам надоела?

Костян внимательно на неё посмотрел.

— Родишь, а там посмотрим, на чё сгодишься, — ответил он равнодушно.

Олеська взбесилась.

— Бабу другую нашёл? — заорала она так, что прислуживающая им вышколенная Туша испуганно вздрогнула и поспешно выбежала вон, чтобы не становиться свидетелем их ссоры, — Сладко тебе с ней, да? Ебёшь её… рачком?! — Олеську понесло, и она треснула кулачком об стол, отчего рука Костяна подпрыгнула, и он пронёс ложку мимо рта, проливая рассольник на брюки.

— Ах ты, сука! — Костян вскочил и одним движением припечатал взбешённую Олеську спиной к стене, вцепился пальцами в её подбородок, — Я тебе ща рожу разукрашу. Забыла, кто ты есть, тупая шалава? Охуела, Синица?

— Ну и разукрась! Разукрась! — выкрикнула Олеська, задыхаясь от злости и ревности, — Она-то красивая, без живота, даёт, небось, по-всякому. Да чтоб ты хуй стесал об эту свою блядищу! Чтоб никогда и ни на кого твой хуй не встал! Чтоб…

Костян громко и весело заржал, а Олеська поперхнулась своей ненавистью и закашлялась.

— Чё, втюрилась в меня, сладкая? — спросил он сквозь смех, наслаждаясь её беспомощностью.

— Не дождёшься! — яростно выплюнула она, всхлипывая.

— Втюрилась, — Костян провёл по её губам пальцем, склонился над ней низко-низко, стал подозрительно серьёзным, — Это ты зря, сладкая, — он поцеловал её в висок, скользнул губами по щеке, слегка прикоснулся губами к её задрожавшим от его прикосновений губам, — Тот, кто теряет голову, всегда проигрывает, — шепнул, обжигая дыханием, — Запомни это. — Он резко её отпустил, а Олеся покачнулась. — Садись поешь, ты плохо выглядишь. Я не прихожу к тебе, потому что тебе скоро рожать… И брось ревновать. Любовь не для таких, как мы.

— Не для таких, как ты, — поправила его Олеся, — А я… нормальная, — она присела на краешек стула, стараясь унять бешено стучавшее сердце.

— Очень смешно, — Костян беззлобно улыбнулся, — Помнишь, ты говорила, что я баб только силой беру? Ну и как? Брал я тебя хоть раз силой? Сама давала, и ещё не раз дашь. Мне понравилось с тобой играть, мне ОЧЕНЬ с тобой понравилось, Олеся. Ты такая глупенькая, такая слабенькая на передок…

— А мне не понравилось, — фыркнула Олеся, задетая его оскорблениями, — Вы, Константин Геннадьевич, всегда быстро заканчиваете, а я настроиться не успеваю.

Костян треснул ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули, Олеськин рассольник разлился и потёк ей на подол.

— Мало тебе меня, сладкая сучка? А вот возьму и пацанов приглашу, они тебя так отымеют, что ходить не сможешь, — в стальных глазах Костяна вспыхнул огонёк азарта.

— Не отдадите, — Олеся взяла ложку и зачерпнула ею суп.

— Это ещё почему? — Костян недобро усмехнулся.

— Вы после них брезговать будете, — она отправила ложку в рот.

— Да и хуй на тебя, — он налил себе ещё водки.

— Не-а, у вас штаны топорщатся, когда вы на меня смотрите. Вы ещё сами не наигрались, — Олеська приподняла брови и причмокнула губами.

— Ты смотри, какая дрянь, — Костян отправил рюмку в рот и скривился, — Пытаешься отыскать во мне человеческое? — догадался он, — Ты хоть знаешь, скольких таких, как ты, я проститутками сделал, глупая девка? Я вас, баб, ненавижу.

— Почему, Константин Геннадьевич? Разве вы никого и никогда не любили? — Олеся замерла от своей перешедшей все границы наглости — ей и правда было интересно, но она не знала, можно ли об этом спрашивать.

— Ты — принцесска, папина дочка, а я безотцовщина, тебе никогда не понять, что такое быть отребьем, бороться за жизнь. Я сам себя сделал, я пришёл в спорт за победами, я был сильный и принципиальный, но без блата и связей. Мне сказали лечь под папенькиного сынка, а я… не лёг. Вся моя карьера пошла по пизде. Невеста. Да, у меня тоже когда-то была невеста… сказала, что я дерьмо и ушла к моему другу. Я стал тренером, женился, но… всё снова пошло по пизде. А знаешь почему?

— Почему? — шокированная его откровением Олеся уставилась на него с испугом.

— Потому что моей прожорливой жене захотелось молодого мяса. Она загуляла с моим учеником, которому едва исполнилось восемнадцать. Знаешь, как я наказал свою жену, глупенькая Олеся Сергеевна?

— Как? — Олеся сглотнула.

— Ни одна баба не сделала для меня в жизни ничего хорошего. Даже моя мамочка. Мать променяла меня не елду своего сожителя, на огромную тушу, который пиздил нас каждую пятницу. Синяки не сходили с меня годами… Он издевался надо мной до той поры, пока я не научился давать сдачи. Единственное, чему мать меня научила: это молиться. Молиться, блять! Хоть кому-то в жизни помогла молитва, а, глупая ты дура? Бабы шантажируют нас любовью, а сами ложатся под тех, кому на них насрать. — Олесе нечего было сказать Костяну в ответ. Она и сама легла под равнодушного к ней Игоря. — И мне насрать на тебя и на твою блядскую любовь. А ну пошла отсюда, тупая кукла! И не смей реветь!

Костян стукнул кулаком по столу, и Олеся кинулась к себе, опасаясь его гнева.

В глубине души она была рада, что он ей открылся.

Но теперь ей стало по-настоящему страшно. Даже после того, что у них было, Костян её не пожалеет.