Глава 7. Менты

В отделении милиции Олесю с Алёшей разделили, и около получаса она провела в пустом кабинете, тупо вглядываясь в решётку на окне. Несмотря на тёмное время суток, шторы не были задёрнуты, и художественно оформленная решётка, красная и в форме цветка, вызывала некоторое недоумение. Для подобной организации это было неуместно и странно.

Остальное драгоценного Олеськиного внимания не стоило. Обстановка как обстановка. Никакая. Казённый дом.

Воняло чем-то протухшим, пепельница на столе была доверху забита папиросными бычками, а на обшарпанной тумбе стояла грязная чашка из-под чая. Неудобный стул, видавший виды шкаф и многочисленные дыры в стене наводили на мысль о том, что вечер не задался. Конечно, Олеся любила приключения, но предпочла бы что-то более комфортное и весёлое. Даже история о непонятном человеке с какого-то бульвара, где проживают капуцины, казалась ей более привлекательной, чем то, что происходило в реальности.

Дверь, такая же обглоданная временем, как и всё остальное, резко отворилась, и в кабинет заглянуло скуластое мужское лицо калмыцкой национальности.

— А Снегирёв где? — произнесло оно полными губами и улыбнулось, отчего и без того узкие глаза превратились в щёлочки.

— Не знаю, дяденька, а когда меня отпустят? На улице уже темно. Как я домой попаду? Дяденька, отпустите меня, пожалуйста! — запричитала Олеся, поднимая на дядьку глаза, полные слёз, — Я ничего не сделала, совсем ничего.

Сказать по правде, это было далеко не первое её знакомство с ментовской кухней, и Олеся давно усвоила, что лучше всего давить на жалость и притворяться дурочкой. «Косить под дурочку» - беспроигрышный вариант при общении с мужиками, а в погонах они или нет — дело десятое.

Тем более, что калмык показался ей вполне добродушным.

— Что натворила, милашка? Проститутка? — дядька умудрился улыбнуться ещё шире, хотя это было невозможно в принципе, а Олеся разозлилась. Почему проститутка? Почему никто не принимает её, например, за убийцу? Это хотя бы звучит уважительно, — Снегирёву везёт на красивых проституток.

— Проститутка?! Да какая я проститутка? Я ребёнок! — крикнула она зло, отчего зазвенела ложка в пустом стакане из-под чая, — Мне всего-то шестнадцать лет, я в школу хожу! У меня папа в райкоме работает. Он… он… не знаю, что он сделает, когда узнает! — отчего-то вспомнились слова Алёшки про отца-большого начальника и то, каким образом они повлияли на старшего сержанта, — Я… я… меня мама дома ждёт. Я отличница, я…

— А зачем так ярко губы красишь? Ой, нехорошо, — строго покачал дядька головой, переставая улыбаться, — Губы-то сотри, умойся, будь хорошей девушкой.

И исчез.

Олеська вскочила и грязно, насколько умела, выругалась. Благо опыт общения с печально популярной матершинницей и хулиганкой Заяц имелся.

Как же они ей все надоели! Мужики эти. Сами не знают, чего хотят. Плохо одета — прикид дерьмо, модно одета — проститутка. Некрасивая — херово, красивая… эх…

Надоело! Надоело! Бесит!

Старший сержант Снегирёв, конечно, зашёл не вовремя.

— Чё надо от меня, а? — завопила Олеська прямо ему в лицо так, что даже стакан на тумбочке подпрыгнул, — Чё надо? Кто мне деньги за билет вернёт? Кто? Из-за вас на сеанс не попала, а за что задержали, можно узнать? За то, что я мальчика из детдома пожалела, да? — она громко всхлипнула и… разрыдалась навзрыд, громко и совсем по-детски, — Я фильм хотела посмотреть… Капуцинов, — она плакала и плакала, и никак не могла остановиться, — Меня мама накажет, папа будет ругаться… Чё я им скажу, а?

— Мама, папа… детский сад, — Снегирёв брезгливо сплюнул, — Я думал, ты взрослая… Верну я тебе деньги, не реви… за Капуцинов твоих. Хватит, я сказал, — прикрикнул он, раздражаясь, но обезумевшая от ожидания Олеська разревелась пуще прежнего, — Ну, хватит, эй ты… Зачем лицо размалевала, я думал тебе лет девятнадцать.

— Шестнадцать, — завыла Олеся, — Я в школе учусь.

— Шестнадцать? — Снегирёв задумался, — Шестнадцать не четырнадцать.

— А-а-а, — успокаиваться Олеся не собиралась.

— Да не трогаю я тебя, — отмахнулся мент, разочарованно отворачиваясь, — Достала. Хватит ныть, плесенью покроешься.

— А Алёша? — вдруг вспомнила она, смешно икнув, — Что вы с ним сделаете? Он просто хотел кино посмотреть, он хороший, правда.

— Алёша твой в ДД поедет, — казалось, Снегирёв окончательно сдался, — Он вроде пацан рассудительный, я тоже когда-то таким был. Даже не верится, что криминальным путём идёт. Ты бы с ним поговорила. Если будет и дальше такие номера выдавать, мы его закроем. Надолго закроем, клянусь.

— Я поговорю. Обязательно поговорю, товарищ сер… ой, старший сержант, извините, — Олеська хлюпнула носом, потихоньку успокаиваясь.

— А кто он тебе? — не сдержал любопытства Снегирёв, внимательно разглядывая её лицо.

Ну и пусть глядит — наверняка тушь растеклась, и она больше на пугало похожа, чем на красивую девушку.

— Он меня спас, — честно ответила Олеся, — От хулиганов.

— Дети, — подвёл итог Снегирёв, окончательно в ней разочаровываясь, — А у тебя правда отец — большой начальник?

— Правда.

— Ладно, вали отсюда.

— По темноте? — Олеся боязливо скосила глаза в сторону окна, из которого на них с сержантом смотрела кромешная мгла.

— А ты борзая. Ладно, попрошу ребят. Отвезут, — Снегирёв ухмыльнулся.

— А с Алёшей? Поговорить? Вы же сами сказали, товарищ старший сержант, — Олеська снова всхлипнула.

— Пять минут дам, только не реви, — перебил её Снегирёв, хватая под локоть, — Пойдём… Какая же ты настырная, верёвки будешь из мужиков вить, когда вырастишь.

Алёша сидел на табурете в кабинете поменьше и потемнее. На его бледном лице играла отрешённая улыбка, а растрёпанные белокурые волосы торчали в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Было заметно, что настроение у мальчишки хорошее. В его руках Олеся заметила румяный рогалик. Кто-то угостил? Всё-таки менты нормальные люди!

— У вас пять минут, — напомнил Снегирёв, подтолкнув её внутрь помещения и захлопывая дверь с другой стороны.

— А я думала тебя за решётку посадили, а ты тут… ешь, — произнесла Олеся, отчего-то растерявшись. Этот странный пацан, мудрый не по годам, вызывал у неё непонятное замешательство. Она так много хотела ему сказать, например, что собиралась проведать, наврать, что думала о нём, но увидела и поняла, что он и так обо всём догадался.

Не думала она о нём. Напрочь о нём забыла.

— Будешь? — Алёша разломил остатки рогалика и протянул ей большую часть, — Угощайся. Вроде не отравленный.

— Ешь, тебе нужнее. Я сейчас домой пойду, то есть поеду, — она снова смутилась. У неё хотя бы дом есть, родители любящие, а он… сидел там в своём детдоме, ждал её, наверное. Олесе стало стыдно, — Я помню… Маяковского, — начала оправдываться она, — Я приду обязательно. Не знаю когда, но приду.

— Не обижал он тебя? — кивнул Алёша в сторону двери, — Я ему сказал, что твой отец сотрудничает с милицией и помог раскрыть преступление против чести мундира.

— Откуда ты знаешь? — Олеся удивлённо хлопнула ресницами.

— Я же с тобой был, — напомнил Алёша.

— А. Ну, да…

— Спасибо тебе, Олесь, за то, что заступилась. Навещать меня необязательно, я не пропаду. Не хочу, чтоб у тебя проблемы с папой были, — Алёша слабо улыбнулся, и Олеся увидела, что у него нет половины переднего зуба.

— С папой? — она напряглась. Откуда Алёшка знает, что папа недоволен?

— Говорят, что я ушастый. Наверное, у меня аномальный слух, — объяснил тот и как-то сник, а Олеська почувствовала, что стремительно краснеет.

— Он не против, Алёш, честно, — она поперхнулась, врать Алёше почему-то совсем не получалось.

В коридоре послышались громкие мужские голоса, и дверь внезапно отворилась.

— Где она? Где? — взволнованный голос отца резанул Олеську по барабанным перепонкам, — Вот ты где? Ах, ты, щенок! Мою дочь вздумал с толку сбивать?! Подружку себе нашёл, босяк? — напал он на равнодушно глядящего Алёшу, но тот лишь откусил новую порцию рогалика, — Прекрати жевать, когда с тобой разговаривают!

— Папа! Алёша ни в чём не виноват! — попыталась сгладить ситуацию Олеся, но сделала себе только хуже.

— Ты лицо своё видела?! — взвился отец, разглядывая её красную помаду и измазанные тушью щёки, — Ты же на проститутку похожа! Позор-позор! Правильно мать говорит, а я, дурак, защищал тебя! А ну пойдём! — он схватил упирающуюся Олеську за шиворот и невежливо потащил её на выход, — Размалёвана, как кукла!

— Папа-папа, люди смотрят! — завопила Олеся, но тут же получила тяжёлую затрещину.

— Нельзя женщин бить, — встрял Алёша, — Бог накажет.

— Заткнись, щенок! Это моя дочь, а не женщина! Не смей в её сторону глядеть! — отец отпустил Олеську и кинулся на детдомовского пацана.

В кабинет заскочил сильно взволнованный Снегирёв.

— Успокойтесь, гражданин. Это я девочку задержал. До выяснения. Старший сержант Снегирёв, — он вытянулся по струнке и приосанился, — Девочка не виновата, а как раз собирался…

— Ладно, сержант, извини за шум. И… спасибо за дочку. Может, хоть теперь поймёт, что такое жизнь, — смилостивился папа, схватил Олесю за руку и потащил в коридор, — На, платок, вытрись, — прошипел он, протягивая ей белый носовой платок, — Мать со стыда помрёт, когда увидит. Не той дорогой идёшь, Олеся! Не той! И… извини, что шматанул. Вывела.

— Он просто кино хотел посмотреть, а я заступилась. Разве это плохо? — от обиды Олеську затрясло мелкой дрожью, — Я просто его пожалела.

— Пожалела? Наивная! Он детдомовский! Он притворяется, чтоб тебя разжалобить, втереться в доверие и облапошить. Он не нашего круга! Он тебя таком научит, что вовек не отмоешься. Не смей с ним дружить, слышишь? Мало тебе твоей уголовницы Заяц? Ты хоть знаешь, на что мне пришлось пойти, чтобы их весёлую семейку выселить? Знаешь, на что мне пришлось пойти, чтоб убрать Королько?

— Папа, что ты сделал с Нинель? — Олеся ужаснулась, — Её… убили?

— Идиотка. Конечно, нет. Просто исключили из школы. Но это было легко — она уже второгодница.

— Папа…

— Что папа?

— Но Алёша не такой. Он хороший, правда.

— Ты дура, Олеся! Полная дура. Если ты не успокоишься… я приму меры! Ты уже не ребёнок, ты девушка и обязана вести себя прилично!

В глубине души Олеся понимала, что папа отчасти прав. Она уже девушка. Чертовски привлекательная девушка.

Это и пугало и… вызывало приступ пьянящего восторга.

Если на её чары попался мент Снегирёв, значит… попадётся и «хромой лось» Игорь.

Дома их с папой ждала разъярённая мама, но Олесе было всё равно. Она поняла, что становится женщиной и очень скоро вырвется из-под родительского контроля.

Как Снегирёв сказал? Будет вить из мужиков верёвки? Звучало как девиз. Олесе Синицкой нравилось.