Эпилог
Летнее солнце просыпается рано. Его лучи пробиваются сквозь кружевной тюль и щекочут веки. Как хорошо лежать в кровати и никуда не торопиться! Но труба зовёт, пора в поход! Вернее, я только вчера спустился с гор и прилетел в Москву. Длительная командировка закончилась, я дома.
Вскакиваю и потягиваюсь. Сегодня увижу Лизу. И Сашку… Надеюсь на это… очень! Вспомнит ли меня сын? Нет, наверное, забыл: полгода — большой срок для такого малыша, как он.
Сердце бьется где-то в горле, от волнения бегут мурашки. Включаю горячую воду, чтобы прогнать неуверенность и дрожь. Мощные струи падают на плечи, стегают по спине, собираются водоворотами вокруг ног. Я тру мочалкой темную от южного загара кожу, а память возвращает меня в тот самый день, когда Лиза впервые увидела Сашку.
***
Узнав, что голубоглазый мальчик, прыгающий на диване, ее потерянный сын, она каменеет. Просто стоит и смотрит. Протягивает руки к малышу и роняет их вдоль тела. Так и висят они безжизненно немым укором, словно не смеют прикоснуться к ребёнку, которого потеряла мать.
Потом она переводит взгляд на меня.
— Как ты мог, Кирилл? Как ты мог? Я же тебе доверяла!
И говорит эти слова таким упавшим голосом, будто только что рухнул весь ее мир. Такой реакции я не ожидал. Вскакиваю с дивана, теряюсь. Мама быстрее меня приходит в себя. Она хватает Сашку на руки и прижимает к груди.
— Лиза, прости меня. Я хотел рассказать, но после твоей угрозы в сторону Тавади, не стал. Было слишком опасно.
— Кир, что говорит эта женщина? — встревоженный взгляд мамы мечется по сторонам. — Сашка наш!
— Не ваш, — Лиза поджимает губы и решительно тянет руки к малышу. — Иди ко мне, — делает паузу и продолжает: — С-сынок!
От этого протяжного и неуверенного слова «с-сынок» мое сердце, кажется, разорвётся на клочки и разлетится по комнате. Сашка с любопытством смотрит на незнакомую тетю и… отворачивается. Он обнимает за шею мою маму, видит меня, и его розовое личико расплывается в счастливой улыбке.
— Папа! Папа!
— Потерпи, Сашок, — ласково играю голосом. — Я пока не могу.
— Так, леди! — следователь вышел вперёд. — Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит?
— Хочу заявить о преступлении! — поворачиваюсь к нему я. — Я, Кирилл Морозов, выкупил этого ребёнка у наркоманки-родильницы, подделал документы и записал его на себя.
— Нет! Нет! Что ты говоришь, сын! — мама бросается ко мне и бьет ладонью по руке. — Господин следователь, не слушайте его! Это наш малыш. Родная кровиночка!
— Ваш сын украл чужого ребенка, — тихо говорит Лиза.
Мама тут же вскидывается.
— Украл? Что ты мелешь, глупая девчонка! Да, он спас малыша от матери-кукушки!
— От кого? — следователь ничего не понимает и смотрит на меня.
— Кирилл познакомился в баре с девушкой, переспал, они расстались. Мой сын даже не знал о беременности, а эта вертихвостка родила и подбросила ему ребёнка.
— Мама, услышь меня! — я пытаюсь обнять ее, но в наручниках это невозможно. — Эта легенда была для тебя. Все совершенно не так.
— А к-как?
Я рассказываю подробности. Сначала слова даются тяжело, но потом льются сами, как будто где-то речевой краник открылся. Мама, полицейские, прибывшие криминалисты слушают внимательно, не перебивают. Только Лиза иногда вскрикивает и сцепляет пальцы в замок. По ее губам я вижу, как она шепчет:
— Я его убью! Я его убью!
Мне до боли в груди хочется обнять девушку, сказать, что все будет хорошо, я не претендую на отцовство, отдам ей Сашку, хотя все внутри и сопротивляется этому решению.
Мне страшно смотреть и на маму, которая ещё не может принять правду, отрицательно качает головой и убаюкивает внука. Слёзы текут по щекам, капают с подбородка и падают на ребёнка. Я понимаю ее страдание, но, увы, ничего изменить не могу. Эту историю нужно закончить, чтобы начать жизнь с чистого листа. Остаётся надежда на благоразумие Лизы. Когда-то обида должна пройти.
Возможно… Однажды…
Думаю так, но сам не слишком верю в эти мысли. Я такой же преступник, как Тавади. И не важно, что действовал не в корыстных целях! Перед законом мы все равны.
— Вы не могли бы снять с меня наручники? — обращаюсь к оперативникам. — Я не убегу. Последний год собирал компромат на Тавади. Нужно принести. И ещё… это…
Раскрываю кулак, где зажаты волосы, вырванные с головы Чаки.
— Что это?
— Надеюсь, улика.
Я приношу из спальни папку с собранными документами и файлами, в которой лежит и тест ДНК, сделанный в Новосибирске. Именно в нем чёрным по белому было написано, что Лиза и Сашка на 99,9 процентов являются матерью и сыном. А я этой паре — никто.
Разбирательство в этом многогранном преступлении длилось несколько месяцев. Меня отпустили по подписке о невыезде, а Тавади и его компанию посадили в сизо. Суд над ними был громким. Пресса, телевидение, социальные сети кричали на разные голоса. Одни обвиняли вора-олигарха во всех преступлениях, другие защищали его, даже попытались организовать митинги протеста.
Моя догадка оказалась верной. Следы крови на осколке вазы принадлежали Чаки. Его присутствие в доме супругов было практически доказано.
Основным свидетелем выступила Лиза. Она вспомнила все, что произошло в зимний вечер в Новосибирске. Назвала услышанные имена, рассказала, во что были одеты преступники, что говорили.
Потрясённая обилием лжи и преступлений вокруг неё, она дрожащим голосом отвечала на вопросы прокурора. И, хотя, по требованию защиты, заседание суда было приватным, Лиза показала упрямый характер. Боясь, что все материалы следствия волшебным образом испарятся, она добилась разрешения на присутствие в зале суда оператора Максима, который снимал весь процесс и в прямом эфире транслировал его на всю страну через СМИ.
Тавади скрипел зубами от злости. Однажды муж и жена столкнулись в коридоре перед залом суда. Босс даже в лице изменился, когда увидел Лизу.
— Одумайся! — зашипел он на жену. — Ты позоришь не только меня, но и рушишь будущее своего сына.
— Ничего! С детьми я как-нибудь разберусь. Пусть все знают, какой мерзавец скрывался за маской благодетельного человека! — сквозь зубы отвечала Лиза.
Это была вынужденная мера. Увы, ни в чем невозможно быть уверенным. Защищали Тавади адвокаты с мировым именем. Они в пух и прах разбивали все доводы следствия, придираясь к незначительным деталям. Босс не гнушался и помощью преступников. Чаки добровольно признался в убийстве Игоря, но убеждал суд, что сделал это по личной инициативе.
Криминалисты же легко доказали, что на лаковых туфлях босса есть клетки крови пожарного, а значит, Тавади находился в квартире в момент убийства. Против двойного доказательства даже опытные адвокаты ничего не могли сделать. Вот и пригодились образцы материала, взятые мной в морге.
Когда все наконец закончилось, мы даже не поверили. Столько времени находились в постоянном напряжении, и вдруг тишина и покой. Они казались призрачными и нереальными. Дунешь — и улетят, словно их никогда и не было.
Тавади за организацию убийства, подмену ребенка и попытку нескольких убийств посадили на двадцать лет. Отпираться от последней попытки было бесполезно: камера, которую я установил в квартире мамы, записала все преступление в деталях. Адвокат, правда, сумел удалить это доказательство из улик, потому что съемка считалась незаконной, но на мнение судьи оно сыграло.
Кроме того, я потребовал повторного расследования гибели моего отца. Все обстоятельства указывали на то, что к той аварии тоже приложил руку Тавади.
Я отделался легко: условным сроком и штрафом. Судьи посчитали, что я действовал в интересах ребенка. Малыша забрали органы опеки и поместили в детский дом до выяснения всех обстоятельств. Моя мама от горя чуть не слегла в больницу, но ее неожиданно поддержала Алена Игоревна, мать Лизы. Узнав о преступлениях Тавади, она стала яростно защищать меня.
Уже через месяц с помощью связей Павла и его отца, мальчика вернули Лизе, тем более что наркоманка, которая числилась в документах матерью, полгода назад умерла от передозировки. Я молча подписал все бумаги. Лиза смотрела мимо меня, убивая своим равнодушием и игнором, ни разу не дала увидеть сына и отказывалась от разговора.
— Потерпи, Кир, — уговаривали меня обе матери. — На неё столько всего свалилось! Другая бы сошла с ума, а Лиза мужественно держится.
Я и терплю до сих пор. Вернулся на прежнюю работу и улетел на Кавказ. Там всегда найдётся занятие для военного корреспондента. Взял за правило: каждый день писать Лизе СМС. Фотографировал окрестности, рассказывал о красоте гор, просто здоровался. За два месяца не получил ни одного ответа. Правда, сначала думал, что Лиза занесёт меня в чёрный список, а когда этого не случилось, в душе появилась надежда на прощение.
***
И вот два дня назад я получаю короткое письмо: «Приезжай. Надо поговорить».
Если бы имел крылья, полетел бы сразу, но, увы, пришлось ждать рейсовый самолет. Место встречи Лиза не называла, но Алена Игоревна сказала, что ее дочь по-прежнему живет в загородном доме Тавади.
Этот особняк, благотворительный детский фонд и многое другое она получила от мужа после развода. Тавади снова нацепил маску мецената и поражал окружающих щедростью и благородством, но я-то знаю, что он надеялся подарками заслужить внимание и снисхождение у жены. Не вышло, и я этому безумно рад.
Меня, как сына, он так и не признал, несмотря на доказательства. Ну, и плевать! Я никогда не рассчитывал на его богатство. Свое заработаю. А если нет, что ж, не заплачу. Миллионы людей живут на зарплату и счастливы. И я буду. Обязательно! Слово себе такое дал!
Подъезжаю к особняку, нажимаю на кнопку у ворот, они сразу распахиваются, словно меня давно уже ждут. Пульс зашкаливает от волнения, горло пересохло, в груди растет комок и мешает дышать полной грудью.
Останавливаюсь у крыльца. Дверь медленно открывается, сердце ухает в пятки. Лиза? Сашка? Увы! Анжела выбегает навстречу и улыбается:
— Явился? Красавчик! Загорел как! Возмужал!
— Скажешь тоже!
Краем глаза замечаю округлившийся животик. Ну, Пашка! Еще другом называется! И когда успел?
— Свадьба скоро? — показываю глазами на живот.
— Не знаю, — весело отвечает Анжела. — Я еще нормального предложения руки и сердца не получила.
— А ненормальные были?
— Полно! — хохочет она. — Иди уже, не болтай! Лиза ждет тебя в саду. Удачи!
Ждет? А как она узнала, что я приеду? Наверняка мать сообщила. Ох, женщины!
Чуть ли не бегом огибаю усадьбу и слышу звонкий смех. Радостная картина открывается взгляду. На широком покрывале сидит в коляске Темочка, а рядом мой Сашка собирает пирамидку. Он берет кольцо в руку, показывает его Теме. Что-то лопочет и надевает на палку. Тот радостно смеется.
Лизы рядом нет. Странно, кто же присматривает за детьми. Беспокойство выгоняет меня из укрытия. Быстрым шагом направляюсь к детям. Сашка оглядывается, видит меня и кричит:
— Папа!
Он вскакивает на ножки и бежит ко мне. Спотыкается и падает, я подхватываю его на руки и крепко прижимаю к себе.
— Мой мальчик! Как я соскучился!
— Мы тоже…
Тихий голос за спиной вызывает дрожь по всему телу. Резко оборачиваюсь: Лиза.
— Ты простила меня?
— Нет…
— Тогда зачем позвала?
— Нужна помощь, а никто лучше тебя не знает состояние финансов Тавади.
— А-а-а…
От разочарования хочется кричать.
— Давай, поделим обязанности. Я займусь фондом, а ты станешь генеральным директором компании. — Лиза ставит поднос с напитками на столик под зонтиком. — Садись.
Осторожно опускаю Сашку на покрывало и опускаюсь в кресло. Теплый день, ласковый ветер, дети и любимая — что еще нужно человеку для счастья? Только вот дети не мои, дом тоже чужой, и любимая разговаривает деловым тоном как с посторонним человеком.
Слушаю Лизу вполуха. Зачем торопился? Летел, волновался, надеялся… Все зря.
— Что ты сказала? — словно током бьют меня друг ее слова. — Повтори.
— Я предлагаю нам попробовать…, — тихо отвечает Лиза и прячет глаза.
— Что попробовать? — не верю своим ушам.
— Отношения… Сашка помнит тебя и ждет… И я… скучаю…
Это ветер шелестит листвой?
Или ежик шуршит в траве?
Черт! Что со мной?
Я вскакиваю, хватаю Лизу в охапку и кружусь с ней, как безумный, а потом чмокаю в губы, в щеки, в нос, короче, куда попаду, туда и чмокаю. Между поцелуями сами вылетают слова:
— Да! Да! Согласен! На все согласен. Не хочу пробовать. Хочу навсегда быть рядом с тобой… с вами… А-а-а! Запутался! Иди ко мне!