Глава 5

Мне не удаётся подумать над словами Кирилла: Арсен подхватывает за локоть и ведёт к выходу из вип-отделения. Радостное волнение от первой встречи с моим малышом переполняет сердце, и слова помощника отодвигаются в дальний угол памяти.

— Наденьте халаты, маски и шапочки, — просит нас медсестра и почему-то переглядывается с врачом.

Он кивком показывает ей на медицинский столик, и та мгновенно исчезает за дверью. Я краем глаза замечаю эти движения, но анализировать их не могу: жадно смотрю сквозь стеклянную стену, пытаясь угадать, в какой кроватке лежит мой малыш. Но инкубаторы все выглядят одинаково, а таблички, привязанные к ним издалека не видны.

Я выхватываю одноразовый халат, пытаюсь надеть, промахиваюсь мимо рукавов, не могу попасть и чуть не плачу.

— Не волнуйся, я помогу, — Арсен подходит сзади.

Я чувствую его присутствие, но оно давит на меня ещё больше и вызывает нервную дрожь.

— Постарайтесь успокоиться, — просит врач. — Малыши очень чувствительны к состоянию мамы.

— Н-не м-могу, — стучат зубы, а рот кривится, разъезжается по сторонам, не могу контролировать себя совсем.

— Может быть, укол? — предлагает Арсен.

— Нет! — взвизгиваю и пугаюсь собственного голоса. — Я постараюсь.

Делаю несколько вдохов, забираю халат и одеваюсь сама. Шапочку натягиваю вообще одним движением, маска только раз проваливается мимо уха, и все.

Мы входим в святая святых роддома. В этой палате выхаживают самых крошечных детей. Здесь же лежит и мой Темочка. Сердце бешено колотится в груди, сейчас его переполняет нежность.

— Вот ваш малыш.

Врач подводит нас к кувезу, обвешанному проводами. Рядом пикает монитор, стоит штатив капельницы. На лбу младенца — повязка, из-под неё торчит прозрачная трубочка, нос закрыт странной маской. Малыш тяжело и часто дышит, его крохотная грудь едва шевелится.

Я смотрю расширившимися от ужаса глазами на ребёнка, и какое-то непонятное чувство растёт в груди. Мне хочется убежать и спрятаться. Неужели это мой Темочка? Нет, это не тот малыш, который активно толкался в животе.

Делаю шаг назад, потом другой и натыкаюсь на кого-то. Кручу головой, а перед глазами сплошной туман.

— Лиза! Лиза, что с тобой? — едва слышно доносится голос Арсена.

— Это не мой ребёнок, — едва шевелю губами. — Это не мой ребёнок! — говорю уже громче. — Где мой сын?

— Мамочка, вы о чем говорите? — вскрикивает медсестра. — Ваш малыш перед вами.

— Лиза, дочка, — мама всхлипывает и прижимает маску к лицу дрожащими пальцами. — Я больше не выдержу!

— Нет! Это не он! — упрямо твержу я.

Сама не понимаю, почему вдруг так решила, но не могу ни смотреть на этого новорожденного, ни прикоснуться к нему.

Младенец вдруг приоткрывает глазки, будто затянутые пленкой, и кривит крохотный рот. Едва слышный писк доносится из кувеза.

— Тихо, тихо! — доктор отводит меня подальше. — Вы пугаете своего малыша.

— Он не мой!

Боковым зрением ловлю искаженное гримасой лицо Арсена. Прочитать эмоции не успеваю, он берет меня за локоть и тащит обратно.

— Смотри внимательно, — он показывает на табличку, привязанную к кувезу. — Что здесь написано? Твоя фамилия?

Смахиваю с глаз слёзы и приглядываюсь. На белой табличке с голубой окантовкой вижу расплывающиеся строчки:

Кудрявцева Елизавета Васильевна

Пол: муж. Вес: 1300. Рост: 38 см.

Дата рождения: 22.01. 2018. Время: 21–30.

Дополнительный сведения: роддом номер 2.

Номер: 856.

— Д-да, выдавливаю из себя. — Это фамилия Игоря. Я взяла ее после свадьбы.

Зачем эти никому не нужные сведения, не знаю, просто нужно что-то говорить, иначе сойду с ума прямо на этом месте.

— Посмотри на ручку малыша. Видишь?

Согласно киваю. На крошечном запястье мягкая табличка с теми же словами. Получается, что малыш мой? Но почему так заходится сердце? Почему не принимает этот факт? Откуда сомнения? Ответов на вопросы нет, и, кажется, не предвидится.

— Я успокоилась, — шепчу деревянными губами. — Можно подойти?

— Хорошо, — вижу опять быстрый взгляд врача в сторону медсестры, в руке которой зажат шприц. — Вы можете даже погладить его. Наташа, помоги.

Эти слова уже обращены к медсестре. Она открывает окошко кувеза и отодвигается, давая мне возможность приблизиться.

Я подхожу к кувезу без прежнего страха и трепета. Малыш спит, но выглядит очень слабым и маленьким. Кожа кажется хрупкой и прозрачной, кажется, если я дотронусь до неё, она покроется трещинками. Я смотрю, смотрю, и не вижу ни одной знакомой черты. Разве что волосы темные, как у мужа, но такой цвет имеют половина жителей планеты.

— Я могу посмотреть на его лицо?

— Увы, нет. Малыш подключён к аппарату ИВЛ.

— Почему? Он не может дышать? — страх возвращается с новой силой и буквально парализует мозги.

— Вы позволите? — доктор оттирает меня в сторону и закрывает окошко. — Нам нужно поговорить.

Он ведёт нас в ординаторскую, расположенную чуть дальше по коридору. Предлагает сесть на диван. Я чувствую, что меня ждёт ещё одна ужасная правда и не знаю, куда спрятаться от неё. «Господи, отведи беду! — молюсь про себя. — Пожалуйста! Ты же милосердный!»

— Уважаемая Елизавета Васильевна, — врач смотрит в упор на меня, потом на Арсена, пауза затягивается.

— Продолжайте, — как в омут головой, бросаюсь я.

Это ожидание вытягивает все оставшиеся силы.

— Малыш родился недоношенным с дефицитом веса.

— Но таких детей выхаживают, я знаю. Скажите, что нужно делать? Молоко? У меня оно есть. Лекарства? Аппаратура? — смотрю на Арсена. — Ты поможешь?

— Конечно, дорогая, не волнуйся, — он ласково сжимает мои палицы.

— Дело не в этом, — доктор мнётся, я готова стукнуть его, чтобы уже говорил все, как есть! — Он не может самостоятельно дышать, потому находится на аппарате искусственной вентиляции легких.

— Мама, Арсен! Что это значит? — перевожу отчаянный взгляд с одного на другого, но они прячут глаза.

— Это значит, что шанс на выживаемость такого малыша минимальный. А если он сможет дышать самостоятельно, скорее всего, будет очень отставать в умственном и физическом развитии.

— Он… сразу… родился таким, — слова слетают с губ, как камни. Я даже слышу их грохот.

— Нет. Мы надеялись на лучшее. Но, увы! Вчера у него были судороги и остановка дыхания. Пришлось подключить к аппарату.

— Н-но к-как же так? Во время беременности не было никаких отклонений.

— Я слышал, ситуация у вас слишком нестандартная. Вот малыш и пострадал.

На ватных ногах я иду к двери, ничего не вижу перед собой. Арсен бросается ко мне, но я отодвигаю его руки.

— Не трогай меня!

Мир разом перестал существовать. Вот так взял, сволочь, и рухнул! Я до скрипа в зубах сжимаю челюсти и дышу через нос. «Не сдамся! Ни за что! — откуда-то из глубины сознания выплывает мысль. — Я выдержу все и спасу своего малыша!»

— Лиза…

Плач мамы за спиной раздражает, резко поворачиваюсь к ней и ловлю взгляд врача. На его столе опять вижу шприц с лекарством. Не уж! Никаких уколов! Все!

— Так, говорите, чем я могу помочь? — обращаюсь к врачу.

— Можно попробовать один способ. Американцы так часто выхаживают детей.

— Лиза, предоставь заботу о сыне профессионалам, — пытается остановить меня Арсен.

— Я мать этого ребёнка! — резко отвечаю ему и смотрю прямо в глаза. — И я буду рядом с ним! Что это за метод, доктор?

— Выхаживание малыша на теле матери.

— Согласна. Я буду приходить к нему каждый день и брать на руки.

— Не совсем так. Он будит лежать у вас на обнаженном теле. Малыш должен чувствовать непосредственный контакт с кожей, слушать сердцебиение мамы. Он недобрал этого внутриутробно, и можно попробовать восполнить сейчас.

— И как это поможет? — я вижу раздражение Арсена и понимаю, что своим упрямством срываю его планы.

— Я хочу попробовать.

— Хорошо. Кирилл уже заказал самолёт. Мы завтра со всей аппаратурой перелетаем в Москву.

— Какой самолёт? Вы о чем? — врач всплескивает руками. — Вы хотите ребёнка убить?

Арсен мрачнеет лицом, глаза становятся похожи на чёрное жерло вулкана, в котором ворочается лава. Он не любит, когда срывают его планы. Ох, как не любит!

Я, с одной стороны, очень благодарна ему за помощь и поддержку, а с другой, его слишком навязчивое внимание напоминает о прошлом. Не хочу! Больше не хочу иметь с ним дел. Опять появляется ощущения зыбучих песков, в которые я проваливаюсь безвозвратно.

— Доктор, все в порядке, — решительно задираю подбородок и с вызовом смотрю на Тавади. — Я остаюсь здесь. Сколько надо, столько и буду с сыном. Арсен, ты улетай. И помощника своего забирай. И маму. Я сама справлюсь! И…

— Не выдумывай! — перебивает он меня. — Алена Игоревна, вправьте мозги своей дочери! Каким образом она справится со следствием, похоронами, больным ребёнком?

Грубость так несвойственна этому человеку! Я вижу его злость и ненависть к обстоятельствам, но упрямо поджимаю губы. Это моя жизнь!

— Ли-за!

У мамы опять глаза на мокром месте, но я ухожу из кабинета и возвращаюсь в своё отделение. Неожиданно за мной никто не бежит. Я открываю дверь в пустую палату, сажусь на кровать, и тут тяжесть двойного горя окончательно добивает меня. Я вжимаю лицо в полушку и отдаюсь на волю слезам.

Не могу больше держаться. Не могу! И в то же время понимаю, как бы я ни хорохорилась, как бы ни задирала гордо подбородок, одна не справлюсь, ни за что не справлюсь! Придётся просить Арсена о помощи, а потом кланяться ему пояс и расплачиваться…

«Господи, за что ты со мной так? За что? В чем я провинилась?» — рвётся из сердца крик отчаяния.

В палату входят мама и Арсен, я резко отбрасываю подушку и начинаю причесываться, благо массажная щётка ещё лежит на одеяле.

— Ты плакала? — бросается ко мне мама.

— Нет, все в порядке, — поворачиваюсь к Тавади, — Арсен, прости, пожалуйста, мой срыв, — дышу глубоко, чтобы снова не расплакаться.

— Что ты, что ты! — он обнимает меня за плечи. — Я все понимаю. Сколько нужно, столько и пробудем в Новосибирске. Завершим все дела.

С этого дня я каждый день хожу в реанимацию.

Сажусь в специальное кресло рядом с кувезом и распахиваю халат. Темочку осторожно, чтобы не сместить провода от ИВЛ, кладут мне на живот, прямо на голое тело. Его головка лежит между грудей, так он слышит стук моего сердца. Я запахиваю халат и замираю на несколько часов. Что происходит во внешнем мире, не знаю, баюкаю своего малыша и мысленно разговариваю с Игорем, рассказываю ему, как растёт наш сынишка.

Вокруг меня ходят врачи и медсестры, занятые своими делами. Иногда ловлю любопытные взгляды из-за перегородки, куда приходят полюбоваться на своих недоношенных детей родители. Никого в палату не пускают. Только мне дано такое право, да и то благодаря Арсену.

Он отменил вылет самолета. Поселился в отеле, и каждый день приходит ко мне. Больше тему возвращения в Москву не поднимает, но я знаю, что он опять терпеливо ждёт.

За это время Кирилла я видела только раз. Он сумел убедить следователя отдать тело Игоря нам и организовал похороны. В ясный солнечный день в конце февраля я впервые вышла на улицу. Арсен помог нам с мамой сесть в машину и повёз сразу в церковь, где Кирилл заказал отпевание и прощание с телом.

Я смотрела на восковое лицо мужа, и мне казалось, что что это не он, просто похожий на него человек.

Слез не было, выплакала их в подушку долгими бессонными ночами. Вообще воспринимала все происходящее отрешенно, наблюдала со стороны, но не пускала ни в сердце, ни в голову. Все мысли крутились сейчас вокруг сына, боялась оставить его даже на час и просила, просила за это прощения у мужа. Игорь навсегда останется в моей памяти живым, цветущим и здоровым человеком.

Прощаясь, я целую мужа в лоб, и вдруг мне кажется, что губы его дрогнули.

— Он шевелится! — кричу не своим голосом. — Игорь улыбается!

— Уведи ее отсюда! — слышу голос Арсена.

— Нет, вы не понимаете! Он шевельнулся!

Бросаюсь снова к гробу, но меня перехватывают за талию чьи-то руки.

— Лиза, приди в себя! — тихо шепчет мужской голос. Оборачиваюсь: на меня в упор смотрит Кирилл. — Подумай о сыне.

И пелена с глаз спадает.

— О Боже! Что я делаю! Простите!

Гроб закрывают, выносят из церкви и везут на кладбище. И теперь я думаю только о том, что, если я уеду в Москву, Игорь останется в Новосибирске совсем один. «Я тебя обязательно заберу! — клянусь мужу, когда на крышку гроба кидаю мороженую землю. — Обязательно! Ты только дождись!»

Расследование гибели Игоря оказалось в тупике. Предположение, что в квартиру забрались воры, отходит на второй план. Главной версией становится убийство из мести. Но кто мог хотеть смерти Игорю, даже не предполагаю. Ни московские друзья, ни местные ни разу не видели, чтобы Игорь с кем-то конфликтовал.

Так мне рассказал Арсен.

— Лиза, даже не думай тут остаться! Ты летишь со мной в Москву. В моём загородном доме уже все готово для тебя и малыша. Если надо, возле него будут круглосуточно дежурить медики, вооруженные лучшими лекарствами и техникой.

— Я так не могу.

— Не упрямься. Ты понимаешь, что случилось. Хочешь повторения истории? Думаешь, бандиты успокоятся? Ты же видела их. Понимаешь? Ты свидетель! А свидетелей такие люди в живых не оставляют. Это в роддом они пробраться не могут, вот и выжидают, а как только ты вернёшься в квартиру, могут появиться снова. Ты способна защитить больного ребенка и себя?

В словах Тавади есть резон. Мама тоже убеждает меня оставить Новосибирск.

— Лиза, послушай меня, пожалуйста, — уговаривает она. — Мне кажется, Арсен — это твоя судьба. Смотри, что получилось, когда ты свернула на другую дорогу.

Я молча выслушиваю ее упрёки, сцеживаю грудь и ухожу в палату недоношенных к сыну, как делаю уже в течение полутора месяцев.

Его перевели из реанимации неделю назад. Он дышит теперь сам. ИВЛ убрали и в носик вставили канюли. Появился сосательный рефлекс, я теперь прикладываю его к груди. Темочка потихоньку набирает вес. Я смотрю на округляющиеся щечки и плачу от радости.

Молока много, щедро делюсь им с соседним ребёнком. Мальчик родился в тот же день, но выглядит уже настоящим крепышом. Он яростно втягивает сосок, и я морщусь от боли, но потрясающее чувство нежности и счастья переполняет меня.

Сегодня в отделении оживлённо. Врачи и медсестры что-то бурно обсуждают. Я подхожу ближе.

— Что случилось?

— Представляешь, Лиза! — ко мне поворачивается возмущённая старшая сестра, Елена Ивановна, — мамаша-наркоманка решила забрать своего сына домой!

— Как? — я бросаюсь к кроватке молочного братика Темочки. — Нельзя! Ни в коем случае нельзя! Он же только в себя приходить начал.

И такой ужас вспыхивает в душе, словно это моего сына забирают и отправляют в наркопритон.

— А что мы можем сделать? Только сообщить органам опеки, чтобы взяли ее на контроль. Она мать ребёнка.

— Ее можно лишить родительских прав, — не соглашаюсь я. — Как можно отдать такого славного малыша наркоманке!?

— Ты думаешь, мы не понимаем? Столько возились с мальчишкой, надеялись, что она откажется. Даже семью для усыновления подобрали, а эта су…ка…

От возмущения у медсестры перехватывает дыхание, и она закашливается. Я подхожу к кроватке, где лежит малыш. Ему уже полтора месяца, он активно двигает ручками и ножками, смотрит на меня и радостно растягивает губы в ответ на мою улыбку. На его щечках появляются ямочки.

— Этот мальчишка так похож на тебя! — подходит сзади Елена Ивановна. — Вот если бы не знала твоего ребёнка, так бы и подумала.

— Будет вам, — отмахиваюсь от ее слов, — у нас просто одинаковые ямочки.

И вот эту кроху сегодня отдадут матери. Я наблюдаю, как его одевают для выноса, заворачивают в конверт, обвязывают голубой лентой, а сердце ноет и болит, словно забирают моего сына.

— Можно с ним попрощаться? — сквозь слезы спрашиваю Елену Ивановну.

— Иди уже.

Я целую розовую щечку, провожу пальцем по бровям, по крохотному носику. Прощай малыш! Пусть жизнь твоя будет наполнена радостью и счастьем.

— Ладно тебе, не реви! Своего напугаешь, — хмурится Елена Ивановна и забирает ребенка, у которого нет даже имени.

Но я не могу. Слезы катятся по щекам. С появлением сына я стала такой сентиментальной, такой чувствительной! Убегаю к себе в палату, чтобы дать волю эмоциям. Щелчок смс застает меня в лифте. Мутным взглядом рассматриваю экран, а потом широко распахиваю глаза, прочитав увиденное.