Глава 17

Наши дни – Так, идите, погуляйте, – бросил папа брату и сестре. Сестра надулась, но спорить не стала. Надела солнцезащитные очки, и кивнула Игнату: – Здрасте и пока! Вот же хамка малолетняя. На миг мне стало смешно от затянувшегося протеста младшей сестры, но хорошее настроение быстро улетучилось, как не бывало. – Ты тоже иди, – сказал папа Юре, но брат протянул Игнату руку. – Юра. – Игнат, – ответил он на рукопожатие. – Иди! – рыкнул отец брату. – Не рычи на мальчика, – мама вышла в коридор, растерянно взглянула на меня, на Игната, и тяжело вздохнула. – Отец ребенка, да? Догадались, значит. А ведь я не отправляла родителям наши совместные с Игнатом фото. Хотела познакомить их на премьере, чтобы мама с папой лучше приняли Игната в радостной, праздничной атмосфере гордости за меня. Но вышло то, что вышло. – Да, я отец ребенка Славы. Мы можем поговорить? – Я для этого тебя и пригласил в дом. Может, ты даже сможешь мне объяснить, что происходит с моей дочерью все эти месяцы, а то я уже устал теряться в догадках, – папа кивнул в сторону кухни, куда пропустил сначала маму. А вот перед нашими с братом носами он дверь захлопнул со словами: – В комнату. Оба! Я успела лишь бросить на Игната полный предостережения взгляд. Надеюсь, он хоть немного чувствует вину передо мной, и не расскажет ничего маме с папой. Не нужно им знать. – Идем, – Юра приобнял меня, и повел в мою спальню. – Слав, ты так смешно ходишь. Как пингвин. – Я бы посмотрела на тебя, как бы ты ходил с огромным животом, – проворчала на брата. – Может, и посмотришь. Вот отращу к сорока пивное пузо, и проверим. – Дурной, – хихикнула я. Мы зашли в мою комнату. Колыбельку уже собрали, взглянула на нее, и снова не по себе стало. Папа и мама так ждут малышку, мне даже странно. – Что странно? – Я вслух это сказала? – подняла на брата глаза, и вздохнула. – Черт, совсем двинулась я в последнее время. – Так что тебе странно? – Что папа не орал на меня, – призналась. – Я же когда домой приехала, долго не говорила про ребенка. Только когда дальше скрывать стало невозможно, и мама начала приглядываться ко мне – тогда и сказала. Думала, папа меня убьет. Или из дома вышвырнет. Или на аборт потащит. Может, если бы папа настоял на аборте, я бы не сильно сопротивлялась. Я ведь думала на эту тему, долго думала, размышляла, взвешивала. И каждую ночь решалась, что вот, завтра точно пойду в клинику. Но утром я вставала, и понимала – нет. Пройдет время, я привыкну, смирюсь, полюблю… … не полюбила. – Да, батя у нас строгий, но не отбитый ведь. Он больше всех радуется, – Юра осторожно прикоснулся к моему животу, готовый убрать руку в любой момент. Помню, как он в первый раз мой живот трогал – надавил, потер так, как пятку трут. Думала, прибью любимого братца. – Так это – отец твоей дочки? Ты от нас съедешь к нему? – Юра стер с губ шутовскую улыбку. – Помирились? Сердце забилось быстрее, нервознее. От паники ладони увлажнились, и под сердцем тревожно толкнулась дочь. Мне в укор. Но я должна сказать хоть кому-то, должна предпринять что-то и для себя, и для нее. Игнат мог быть жестоким ко мне, но дочь не обидит, я знаю. Любить будет, баловать. А я лишь притворяться смогу. Разве это справедливо по отношению к дочери? – Мы не помирились. Он узнал, что я беременна, и приехал. Юр, – я, задыхаясь и кусая губы взглянула на брата, – я откажусь от неё. Отдам Игнату. – Что ты несешь? – Он говорит, что на такое не пойдет, и не станет отбирать у меня дочь, но он ведь и не отберет. Я сама отдам. Только маму и папу нужно подготовить, и… – Что ты такое говоришь? – рявкнул Юра. – … и как-то объяснить им, донести, что ребенку лучше с родителем, чем даже с самыми замечательными бабушкой и дедушкой, – говорила я, и не могла остановиться. – И гораздо лучше, чем с матерью, которая… которая… – Которая что? – Которая не любит. Не люблю я её. И колыбель эта, вещи, чепчики, пеленки… смотрю на них, и я просто в ужасе. Задыхаюсь, понимаешь? Брат опустился на пол, сел у меня в ногах. В глазах то, что я и думала – шок. Папа с мамой тоже будут от меня в ужасе, но как-то нужно донести до них то, что я чувствую. Объяснить. Но не говорить всей правды. Это вообще выполнимая задача? – Ты просто боишься. Это нормально, Слав, скоро у тебя дочь родится, и жизнь полностью изменится, – монотонно проговорил брат, пытаясь успокоить и меня, и себя самого. – И ты сама говорила, что не в себе, у беременных такое бывает, я заметил, мысли путаются. Ты просто не понимаешь, что говоришь, боишься, вот и накручиваешь себя. Как это – отдать своего ребенка? Сама-то в свои слова вдумайся! – Юр… – И про любовь, – прервал меня брат. – Ну я бы тоже не особо любил того, из-за кого спать на животе невозможно, да еще и столько месяцев носить, а потом рожать. Сейчас не любишь, а как родится – еще как полюбишь. Даже не думай пока принимать идиотских решений! – Идиотских, говоришь? – руки задрожали в волнении, и я сцепила их на коленях. – Это все прекрасно – то, что ты мне сказал. Только это про неудобства, которые женщины привыкли терпеть. И любят, несмотря на них. Устроены мы так. И я бы любила. Знаешь, как я хотела ребенка от Игната? Не сразу, конечно! У меня в планах были пара лет карьеры, чтобы мое имя на слуху было, чтобы не забыли обо мне на время декрета. Я очень хотела от него… даже не ребенка, а детей! – И что же изменилось? Это все из-за той премьеры? Из-за краха карьеры? Ребенок-то здесь причем? – Премьера, – рассмеялась я, вспомнив, как готовилась к «Спартаку», но на сцену так и не вышла. – Я привыкла, что всё срывается. Это не первая премьера, на которую я не попала. Угадай, из-за кого я так и не явилась в назначенный день в театр? Угадай, из-за кого меня уволили? Угадай, кто в день премьеры меня изнасиловал, и через три недели я узнала, что беременна! Угадай, дорогой брат, а потом уже давай советы!