Глава 24

ИГНАТ Нельзя вестись. Вижу – Слава надулась, как девчонка. Впрочем, не стоит забывать, что она по сути и есть ребенок. Да, совершеннолетняя, грудь и попа есть но, черт, ребенок она. Балованный, залюбленный до невозможности. Иногда вдобавок ко всему еще и капризничает, вот как сейчас. Дуется. А я еле удерживаю на лице серьезную мину. Хочется и по носу ее щелкнуть, и начать подлизываться. Но нельзя вестись. Или плюнуть на все? Ну правда же, девчонка совсем. Странно. Раньше я недолюбливал таких как Слава. Может, из зависти, вернее, скорее всего из зависти. Абсолютно точно. Смотрел на богатых деток в школе, хвастающих, что мама с папой брали их в Доминикану. Наблюдал, как одноклассников забирают родители, а затем они едут в кино, или еще куда-то. И ненавидел. Одноклассники разные были, и среди богатых деток находились не избалованные засранцы, а обычные ребята, но я тупо бесился. И не упускал возможности их уколоть. У меня ни хера, а у них – все. И вот, смотрю я на Славу, и понимаю – у нее и было это всё. Вообще всё. Дорогим ресторанам она не удивляется, рот не открывает при виде роскоши. Принцесса, мать ее. И её мне не хочется делать обычной. Избаловали? И ладно, я продолжу эту славную традицию. Деньги, дорогой шмот, бриллианты, поездки – все, что угодно. И похрен на то, что хотел не вестись на ее надутые губы. Ладно уж, спрошу. – Ну? Чего дуешься? Сейчас лопнешь, красивая моя. Как надутая лягушка. – Очаровательное сравнение, – фыркнула она, и одарила взглядом королевы на холопа. – Я не дуюсь, я до глубины души расстроена. – И чем же? – Тем, что ты весь спектакль, прости за слово, продрых! О, сколько возмущения в голосе. – Я не продрых. – Ты храпел, блин. Я тебе минут десять шептала, что означают движения в танце. Балет – это не просто красивые дрыганья, это признания в любви, ссоры, секс. Всё передают танцы. И я как дура тебе все это объясняла, пока не услышала твое сопение. Ну вот что ты за человек такой, Игнат? Слава реально выглядит расстроенной. Ну что ж, нужно быть честным. – Слав… ну не люблю я все это, прости. Хотя черт, за такое не извиняются. Не мое это, понимаешь? Для меня весь этот балет – именно дрыганье. Вроде и понимаю, что искусство, но скукота. Слава затащила меня на спектакль. В принципе, я и до этого понимал, что все это искусство – не мое. Опера для меня скучна, картины не вставляют, в галереях я разве что на статуи могу смотреть без зевоты, театру предпочитаю кино. Вот такое быдло. Ну а балет… красиво, но скучно. Ладно бы минут десять посмотреть на танцульки, но два часа?! Это ад, вся задница затекла. И понимаю ведь, что это сложное искусство, требующее кровавых репетиций и преодоления себя, но это просто не мое. А Слава расстроена не на шутку. – Я надеялась, что тебе понравится. Специально выбрала нужный состав. Некоторые так лажают на сцене, да и от постановки многое зависит. Ну… не нравится, и ладно. Раз не проникся сейчас, значит и потом не полюбишь балет. Либо дано, либо нет, – расстроенно пробормотала я. А я приобнял её. Расстроена, но не пытается как типичная пила мне мозг вынести и привить любовь к тому, к чему душа не лежит. А это уже хорошо. – На твоей премьере я не буду спать. Клянусь членом, – шепнул шутливо, и Слава прыснула. – Ну раз членом, то верю. Вставь в глаза расширители, а то мало ли. Заснешь, и что мне потом делать?! Шутит. Уже хорошо. Повеселела. Спускаемся с лестницы, Слава запнулась, и улыбка слетела с ее губ. Взгляд ее направлен вниз, а там… Женя. Ну кто бы сомневался. – Идем, – покрепче ухватил ее за руку, и отконвоировал к гардеробу. Нацепил на нее пальто, а затем и шапку с шарфом. Слава долго и нудно возмущалась, когда я заставил ее носить эти предметы даже для поездки в театр, но в итоге сдалась. Не хватало еще, чтобы заболела. – Слава! Игнат! – помахала нам Женя. Слава застыла на секунду, но не побежала к подружке. Губу закусила, и вышла за мной, даже не кивнув шлюшке. В молчании мы сели в машину, и ехали так минут пять, пока эта тишина меня не задолбала. – Не помирились? Хоть бы нет! – Я с Женей не говорила. Не могу. Улыбнулся как дурак. Как же меня раздражали их посиделки у нас дома. Не встречал я эту девку у себя на кухне, но точно знал – бывала, и часто. Надеюсь, больше Слава с ней и словом не перемолвится. – Это хорошо, – не сдержался я. – Знаешь, я все думаю… Женя же думала, что у врача я буду час и сорок минут, а я была у него пятьдесят минут. То есть, она точно знала, что я должна вернуться позже. Но когда я в квартиру пришла, она начала говорить про то, что прибежала ко мне за деньгами. Ко мне. И это при том, что за минуту до своего рассказа про машину и попытку изнасилования она удивилась моему появлению. Сказала что-то вроде «ты поздно». Всё это вообще не сходится, – Слава расстроенно покачала головой. – Я ведь всегда знала, какая она… ну, с мужчинами. Но, только не считай меня дурой, я считала, что меня это не коснется. Да, говорят что лучше парней и мужей с подругами своими не знакомить, чтобы беды не было, но я Женю выше этого ставила. Какая бы она ни была с другими, со мной она нормальная была. Психовала, ссорились, мирились, кололи друг дружку, но всегда рядом были и выручали. А тут это. Я хотела с ней в театре поговорить, и все точки над и расставить, но не смогла. – Почему? – У меня мало близких людей, – Слава взглянула на меня как-то растерянно. – Общаюсь со многими. Приятелей – не счесть. А вот близких у меня очень мало. Ты, семья, Вера и Женя. Я закрытая, понимаешь? Комплексовала раньше из-за этого жутко – не могу я сегодня с одной компанией веселиться, а завтра с другими секретами делиться. Только со своими. И своим я привыкла верить полностью, спину открытой держу, а тут такое. Ладно, не будем об этом, расскажи хоть, что тебе снилось, пока шел спектакль! Слава подмигнула мне, и я начал нести какую-то чушь, лишь бы настроение ей поднять. Ей обидно, больно, нужно отвлечь, но несмотря на такое глубокое расстройство Славы, я дико рад. Безумно. Что со шлюхой-Женей, кажется, покончено. Сплюнул бы, и по дереву постучал, чтобы не сглазить, но я сейчас не один. Блядовитая она. И дело не в количестве членов, побывавших у Женечки между ног. Женщина может оставаться нормальной и достойной уважения, даже если к двадцати годам сменила двадцать партнеров. Но если женщина своей «кормилицей» себе ништяки нарабатывает, и трахает глазами парней своих подруг – это блядь. И именно это блядство я четко увидел, когда Слава меня с ней познакомила. И ведь красивая девка, чего греха таить. На автомате заценил сиськи, талию, длинные ноги. Затем уже лицо. Красивая, сексуальная. Раньше бы трахнул стопроцентно эту Женю. Тупо из-за блядского взгляда. Жестко бы отымел. Это игра: женщина смотрит как прожженная сука, а мужчина наказывает за такой взгляд. Раньше бы – да. А сейчас не торкает. Наоборот, злость взяла и на Женю эту, и на Славу. И на днях впустил эту Женечку, надеясь, что Слава все своими глазами увидит. Точно знал, что готовится «соблазнение века». Только я ждал, что Женя якобы поскользнется в душе, разденется и попросит моей помощи. Странно, что она до такого не додумалась. Тупо не хочу, чтобы Слава хоть как-то с шалавой взаимодействовала. И сейчас я почти выдохнул – поссорились, Слава начала понимать, что за гнилой фрукт ее подружка. –… костюмы уже сшили. Такая красота! Скоро медосмотр, взвешивание, и дальше мне нельзя ни худеть, ни поправляться ни на граммульку, когда все по фигуре точно подгонят. Я тебе фотки не буду показывать, на сцене увидишь. И Игнат, – Слава накрыла мою ладонь, – я понимаю, что ты не фанат балета. И заставлять тебя на него ходить часто не стану. Но на премьеру, уж прости, ты придешь. С цветами. И в первом ряду, где соберутся халявщики, будешь сидеть, смотреть на меня, и хлопать. Много. Часто. Так, что руки устанут. Считай, что это принуждение. – На все премьеры буду ходить, Слав. Не только на эту, – заставил себя улыбнуться ей. Она довольно выдохнула. Поверила. Да я и не врал – ходить буду. С цветочками, и хлопать буду, и смотреть на нее. Но… бесит. Как же, сука, бесит, и как же я ненавижу все это. Ломает дико. Подвожу Славу в театр, сам прусь на работу. И работаю ведь, не сижу как пятнадцатилетка и не страдаю херней, но все равно каждую секунду помню – Слава не там, где должна быть. Не дома. Вокруг нее до хрена людей, мужиков. Они прикасаются к ней, смотрят, трогают в этих сраных поддержках во всех местах. Хочется приехать и утащить ее домой, запретить танцевать, запретить общаться со всеми. Это – гребаный мазохизм. Вечером мы со Славой встречаемся, я тащу ее в душ, и отмываю от чужих прикосновений, хотя знаю что душ она принимает в театре. Мою ее, прикасаюсь к каждому миллиметру ее тела, валю на кровать и снова делаю своей. А самого корежит. Мне нужно знать поименно тех, кто ее касался. Мне нужно знать, с кем она общается, с кем здоровается, о чем разговаривает, чем делится, кому улыбается. Постоянно представляю, что Слава познакомится с кем-то, кто покажется ей интересным, и я ее потеряю. Приеду в театр, и выяснится – она ушла. С каким-нибудь уродом. А затем придет за вещами, и скажет, что я заебон, и на этом все. И сцена. Сцена, мать ее. Слава будет танцевать полуголая, и все будут смотреть на нее. Представляю ее на сцене, себя в зрительном зале среди всех этих мужиков-интеллектуалов, и хочу тупо все это запретить. Нехер. Сердце мощно качает кровь, не справляется, и стучит бешено. Я не хочу, чтобы Слава репетировала. Не хочу, чтобы она была на сцене. Чтобы общалась с теми, кого я не знаю. Хочу, чтобы дома была, чтобы я всегда знал, где она и чем занята. Хочу, чтобы Слава делала то, что я одобрю. Меня даже врач бесит, которого я сам же и нашел – он к ней прикасается, блядь! – Ты чего смеешься? – Ничего, – оборвал свой нервический маньячный смех. Я гребаный псих, потому и смеюсь. Оказывается, что бороться с кем-то намного легче, чем с самим собой. Но дал обещание Славе, что не стану контролировать и бросаться запретами, так нужно исполнять. Даже если меня мои мысли доведут до психбольницы или инсульта. Мы вышли из машины, я остановился и закурил. Слава не поднялась в квартиру, встала со мной рядом. Не любит курение, в квартире строго-настрого запретила дымить, да я бы и не стал ей здоровье гробить пассивным курением, хватает и того, что свои легкие убиваю. Но Слава частенько выходит со мной на балкон, становится против ветра, пока я курю, и также молча возвращается домой. И мне это нравится. Вот и сейчас стоит, голову задрала и смотрит на питерское небо из двора-колодца, а я выпускаю дым. – Большая Медведица, – зачем-то ткнул пальцем в небо. – Красиво? – Это не Большая Медведица, – расхохоталась Слава. – Но попытка засчитана. – Думал сказать, что подарю тебе Луну, но ее из этого двора не видно, – выкинул окурок, но в дом идти не хочется. Прижал Славу к себе. – Хотела бы такое от меня услышать? – От тебя я таких слов не представляю. Это что-то из разряда «вашей маме зять не нужен?» – И о чем же ты тогда думала, вглядываясь в небо? – прошептал, прикусив ушко, выглянувшее из-под шапки. Сдохну без нее. Вот же засела в моем сердце! – О чем я думала? О том, что темнота – друг молодежи. – И в темноте не видно рожи? – Типа того, – снова тихо и беззаботно рассмеялась Слава. – Хреновый из меня романтик. – Не хренкай мне тут. Ругаться можно мне. – Ах, пардоньте, сударь. – Пардоню. И, кстати, про молодежь – это ты у нас молодежь. Я – давно уже нет. – Вообще-то, по новым данным, молодежь – люди до сорока четырех лет, если я не ошибаюсь, – заспорила Слава. – Некоторые с внуками уже нянчатся, и все еще молодежь. – Эту хрень придумали британские ученые? Они вечно что-то подобное вещают, – поцеловал ее в аппетитные губки. Иногда я себя ненавижу. Как можно так повернуться на другом человеке? Как, блядь? Крови общей у нас нет, чужие, знаю Славу мало, но запал. Она красивая, очень красивая, и милая, и обаятельная, и сексуальная. Но ведь видел я женщин красивее, милее, и в постели они выделывали то, от чего Слава краснеет, а иногда и отказывается пробовать. Но на них просто член вставал в нужный момент, а её люблю. И, зная самого себя, отчетливо понимаю – любить буду всегда. Это пугает. Любого мужика такая зависимость бы в ужас привела. Все же, женщины – продажный народец, за свои годы я это уяснил четко. А в Славе я этого не вижу. Да, деньги она мои берет, и тратит, и меня это только радует, но я уверен – она бы и без них прожила. И без двухуровневой квартиры. И без дорогого шмота. Если бы я не смог ей все это дать – она бы не обвиняла. От этого меня кроет еще сильнее, но как же я ненавижу эту свою помешанность на ней. Кажется, это женщины слышат звон свадебных колоколов, когда с мужиком встречаются? В чем-то я и сам баба, раз после такого недолгого периода уже нацелен на совместное будущее. И даже на днях сделал шаг, который обратно не отыграть. – Слав… я дом купил. – Дом? – растерялась она. – Да. Тебе не говорил, сам выбрал. Двести пятьдесят семь квадратных метра, два этажа, парковка и бассейн. В Озерках. Вид прямо на озеро из окон. Хотел попозже рассказать, после премьеры тебя отвезти, но не выдержал. Дом не отделан, сразу говорю, был вариант заказать всё на свете, но мне бы хотелось, чтобы ты этим занялась. Выбери дизайн, обои, мебель. Всякие рюшечки и прочую хрень. Это наш дом. Даже в кромешной темноте вижу, как Слава улыбается. Счастливо. – Дом… а как же квартира? – Квартира – это хорошо, но я хочу дом. Там и участок огромный есть, купим качели, высадим цветы, что угодно. А со временем… – не договорил, черт, а вдруг Слава на своей карьере так помешана, что детей не захочет даже лет через пять? Фигуру чтобы не портить ради этой проклятой сцены. – Что со временем? – Можно и детскую мини-площадку организовать во дворе. Не ради соседских детей, само собой, – выдавил я. – Само собой, не ради соседских. Вот еще. Хотя… мы же сможем их впускать поиграть с нашими детьми, да? – она сама прижалась к моим губам. Да! – Ты ведь не против детей? Не сейчас, а позже. – Конечно, я не против, Боже, Игнат, – Слава обхватила мое лицо прохладными ладошками. – Ты самый классный, ты в курсе? Дом, участок… можно будет собаку завести. И детки у нас будут. Всё будет. Завтра же отвезешь меня в наш дом, хочу скорее его увидеть. И, кстати, насчет «позже»… ты уже хочешь детей? Хрен знает, как Славе объяснить. Я бы хотел увидеть ее беременной, и знать, что внутри мой ребенок. Хотел бы окончательно застолбить ее нашим общим ребенком, чтобы точно никуда не делась. Детей я люблю, хоть и слюни по ним не пускаю. Понимаю, что младенец – не самое интересное создание, с ним не поговоришь, не поиграешь. Орут, едят и спят – вот их задача. А лет с пяти – это уже интересный человечек, особенно если свой. – Хочу. Я слабо представляю, что это такое – быть отцом. Брата воспитывать – не своего ребенка, да я и не воспитывал, а растил. Кормил, следил чтобы одет был и обут, но не воспитывал. Но я хочу от тебя детей. Можно сейчас, можно через год, или через пять. Или даже через десять, но давай так не затягивать, все же, – ущипнул Славу за щечку. – Ты просто помни, что сюрпризы я делать не умею, и потому говорю сразу – скоро я сделаю тебе предложение. Про дом уже сказал. И про детей. Всё у нас будет, так ведь? – К черту эти сюрпризы, сама их ненавижу, – прошептала Слава. – И да, все у нас будет. Это ответ на все твои «не сюрпризы». Люблю тебя. И… целуй уже меня! Несмотря на свой шутливый приказ, Слава сама притянула меня к себе, и поцеловала. Вечер определенно удался.