Глава 32

Я зашла домой, и сразу полезла в холодильник. Сейчас мне можно съесть разве что грейпфрут, и то не весь, а половину. Не хватало только чтобы у меня на сцене живот выпирал от пережора. – Ну ничего, – облизала пальцы от цитруса, – вечером позволю себе пасту в честь премьеры. Имею право отпраздновать. Точно! Пасту съем, и порцию Эстерхази. Мммм! Пообещала своему животу вредные вкусняшки, и он перестал голодно бурчать. А я пошла в душ. Помылась, и встала перед зеркалом, чтобы выискать лишние волоски и изъяны, и ликвидировать их. И нашла. Но не противные волоски, а красное пятно на шее. – Чертова плойка, тьфу, – я нахмурилась, прикидывая, как буду гримировать этот кошмар. – Ну как я не заметила это сразу?! Черт. Красное пятно размером в полтора сантиметра в диаметре. И это в день премьеры. Ну вот зачем я сегодня опять локоны крутила? Натренировалась ведь уже, как входить в образ Эгины – и грим, и прическу изучила. Дура! Лучше бы сегодня этим не занималась, и не было бы пятна от плойки. Черт. Я разозлилась на себя, но пятно оставила в покое. В театре замажу. Повертелась у зеркала, привела в порядок брови, сняла с губ увлажняющую маску, и принялась за лицо – тоник, эссенция, сыворотка, и прочие увлажнялки. Скоро для моей кожи настанет время стресса – гримироваться придется часто. Я забыла обо всем мире, закрывшись в ванной. Наверное, часа три здесь торчу уже – волосы выпрямила, срезала секущиеся волоски, привела в порядок лицо, сделала и смыла маску для тела, и нанесла крем. Настала очередь ступней – самого моего важного инструмента. Прошлась по пяткам лазерной пилочкой, сполоснула их, и решила сделать маску и для ножек. – Хоть бы не опоздать, – я хихикнула, представив, как не явлюсь на собственную премьеру из-за маски для ног. – Вот дурость! Через десять минут я сняла со ступней пакеты, помассировала ноги и, дождавшись, пока маска окончательно впитается, наконец, вышла из ванной – вся увлажненная, и ухоженная. Сразу взглянула на часы – ого! Четыре ноль пять. Нужно одеваться, и ехать в театр. Нормально я в ванной зависла! Вошла в спальню, и вздрогнула – на кровати сидит Игнат, и пялится в экран смартфона. – Привет. Напугал, Игнат, – выдохнула я, и бросила полотенце рядом с ним. – Ты давно дома? Почему не на работе? Я оденусь, и поеду, а то опаздываю уже. В театр нужно пораньше приехать, грим сделать, прическу… подвезешь? Или лучше такси вызвать? Игнат молчит. Мне одеваться нужно, но отчего-то эта тишина напрягает, я будто со стеной разговариваю. Обернулась на Игната – сидит, напряженный, на меня и не смотрит. Интересно, почему так рано домой вернулся с работы? – Игнат, ау! Ты меня в театр отвезешь? Я с собой костюмы забрала, чтобы не напакостили, на общественном транспорте не поеду. Подбросишь меня? Прием, планета Земля вызывает, – шутливо прищелкнула пальцами, и Игнат обратил на меня внимание. – Пошла вон отсюда, – глухо бросил он. – Что? – Вон. Пошла. Быстро! Что за… что за хрень? Не знаю, что я почувствовала в этот момент. Наверное – возмущение. Да как он смеет? – Игнат, а ты не охренел ли? Если у тебя дурное настроение, не обязательно его на мне срывать, ясно? Тем более в такой день. И, знаешь, на премьеру можешь не приходить, – процедила я, и отвернулась к гардеробу, из которого достала брюки и блузку. Пошла вон… это мне не показалось? Мне Игнат сказал проваливать, или просто отстать от него? Дьявол, это обидно. Никогда он не позволял себе грубости в мой адрес – ругались иногда, Игнат мог бросить что-то спорное, но в итоге сдерживался, не раздувал скандалы. И никогда не посылал меня. Никогда! Так, лучше не думать об этом, и не портить себе настроение. Я глубоко вдохнула, и выдохнула, успокаиваясь – у Игната, наверное, проблемы на работе, вот и сорвался на мне, чтобы не приставала к нему. Он потом извинится, и я прощу, но не сразу, чтобы не думал, что со мной можно себя так гадко вести. Но вдруг проблемы серьезные, а я сейчас эгоистично уеду, и оставлю Игната?! Я застегнула брюки, и снова повернулась к Игнату, накидывая блузку. – Что случилось? Почему ты мне грубишь? – Я тебе неясно сказал – вон пошла, пока я не сорвался! – он швырнул смартфон на кровать, поднялся, и направился было к выходу из спальни подальше от ошарашенной меня, как вдруг остановился, и ошпарил меня взглядом. Нехорошим взглядом. Злым, даже диким. – Что у тебя на шее? – спросил Игнат, закрыл глаза, и кулаки при этом сжал. – Ты о чем? – На твоей шее. Что это? – А, плойкой обожглась, все в порядке. Замажу. А ты… Игнат, я не хочу ругаться, если что-то случилось – говори, но не смей себя так вести со мной. Или ты выпил? Я подошла к нему, чтобы принюхаться, и это было ошибкой. Очень серьезной ошибкой, как я поняла позже. Мне нужно было уйти, когда Игнат прогонял. Жаль, что я этого не сделала. – Плойка, да? Не засос? – Игнат обхватил меня за шею, в глазах плещется чистейшая ярость. – Опять чертово вранье, блядь. – Игнат, – прохрипела я, – пусти… пусти меня! Что ты творишь?! – Шлюха, какая же ты шлюха, – он удерживал меня, рассматривал со странным, темным интересом. – Не засос, а плойка. Роль дали за талант. А я – просто кретин. О чем он говорит? Какой-то набор не связанных между собой предложений. И мне страшно. Я впервые вижу Игната таким. Больше пугает не то, что он меня за шею держит, а взгляд – он невменяемый, жуткий какой-то. Пробирает до костей, заставляет дрожать, и не шевелиться – авось пронесет. – Игнат, не глупи, давай потом поговорим. Спокойно. Не стоит из-за ожога от плойки затевать ссору, это не засос, с чего мне тебе изменять? – набралась я смелости, и заговорила. Мягко, спокойно, хоть и напугана до жути. – Мне, правда, пора. Отпусти меня, я поеду в театр, и мы оба успокоимся к вечеру, и все обсудим. – Ты не поедешь в театр, Слава. Больше не поедешь, – покачал Игнат головой. – Ладно, я готов простить, забыть, но больше никаких ёбарей. Дома останешься! – сказал, и толкнул меня на кровать, на которую я упала. – Ты сбредил? – заорала я. – О чем ты вообще говоришь? Какие ёб… какие любовники?! Я ТЕБЯ люблю! – Любишь? Так давай трахнемся, – Игнат навалился на меня, дернул пуговицы на брюках, и вырвал их с мясом. – Отстань! – Докажи, что любишь… если любишь, конечно, – он словно обезумел, сдернул с меня штаны, и я сжала ноги – никакого возбуждения, лишь голый испуг и непонимание. – Или мне уже твое тело недоступно? А, точно, ты у нас типа знаменитость, такие как я недостойны это тело трахать, да? Игнат перевернул меня на живот, зафиксировал тело – не вырваться. Мне просто не вырваться. Сердце стучит так сильно, что отдает набатом в голове, и безумные слова Игната слышны плохо. Это всё сон? Это же не может быть правдой? Игнат… он не такой. – Н-не н-надо, – пробормотала я еле-еле. Губы не слушаются, я онемела. А затем оглохла, и ослепла. Сухо, я не возбуждена. Не вижу Игната, только чувствую, как он берет меня. Знает, что я испугана, что не хочу, и все равно берет. Против моей воли. Не знаю, сколько это длилось – минуту, или час. Я могла лишь комкать ногтями простынь, жмуриться до рези в глазах, и слушать биение своего сердца. В голове лишь одна мысль на репите: не прощу. Никогда, ни за что. Это конец. Это гребаный конец всему. И я не понимаю, что его вызвало, в чем я провинилась. Наконец, это закончилось. Я так и продолжила лежать на животе – на Игната смотреть страшно, глаза открывать тоже страшно. И жить… жить не хочется. – Больше никакого театра, – глухо произнес Игнат, а затем хлопнула дверь. Я услышала, как в ней повернулся ключ, и я осталась одна. С кровати я решилась встать спустя минут десять. Встала на ковер – голая, убитая, подошла к двери, и зачем-то попробовала ее открыть – не получилось. Запер! Он запер меня, и мне не сбежать! – Запер, – повторила свою мысль вслух, и рассмеялась от ненормальности этой ситуации. Может, я в ванной головой ударилась, и это – мой предсмертный бред?! Провела ладонью между ног – тянет, и натерто. Нет, это не бред, это было в действительности. Было. И теперь я заперта, а мне нужно выбраться отсюда. О премьере я помнила лишь краем сознания, пока бегала по комнате в поисках ключа, телефона, хоть чего-то. И не нашла даже дурацкую шпильку – я бы, конечно, не открыла с её помощью замок, так как рукожопая, но хоть попыталась бы! Но нет! Игнат даже свой телефон с кровати забрал, а мой остался на кухне. Наконец, я успокоилась. Придет-не придет, выпустит-не выпустит – плевать. Пусть даже заточит меня здесь до конца жизни без еды и воды. Но… почему? В Игната будто демон вселился, он же не такой, не жестокий, он… а не должно ли мне быть плевать, какой он, и что это вызвало? Он сделал то, что сделал, и это конец. Я села рядом с кроватью, обняла свои колени, и положила на них голову. Рано или поздно Игнат придет, и я должна дождаться, чтобы суметь выбежать. Он либо продолжит, либо начнет извиняться, и обещать, что больше такого не повторится, что у него был тяжелый день, и он сорвался. Но раз позволил себе один раз подобное – позволит еще. Я должна сбежать. На улице уже темно. Причем, давно. Должно быть премьера уже идет… без меня. Или даже закончилась. Я снова нервно рассмеялась, и услышала, как дверь открылась. Будь что будет. Не прощу. Но Игнат и не стал просить прощения. – Собирай вещи, Слава. Я отвезу тебя в гостиницу. Это всё, – бросил он отрывисто. Снова смешно стало – я даже бросить его не смогла. Всё сделал сам, чтоб его! Игнат стоял в коридоре, а я бросала в чемоданы свои вещи – быстро, неаккуратно. То, что забыла, пусть выбросит – черт с ними. – Я… – Не нужно меня подвозить, – шарахнулась от Игната. – Я вызову такси. Ушла я, не оглядываясь. Доехала до отеля, оплатила номер, заперлась в душе, и только под горячей водой, почти под кипятком, расплакалась. – Я же любила тебя, – прорыдала я. – Любила, мать твою! Что ты натворил? За что? Голова уже болит от рыданий, тело красное от горячей воды, но с каждой пролитой слезой, с каждой каплей горячей воды, падающей на мое тело, мне становится чуточку легче. Наконец, я смогла вернуться в номер. Села на кровать, закутавшись в белый халат, сложила руки на коленях, не зная, что делать. Куда идти? Куда бежать, и к кому? Кольцо блеснуло на пальце. То самое, которое Игнат мне подарил. Сдернула его, сжала на секунду, решая – отправить его курьером, или… – Нет, – выкрикнула, и швырнула кольцо в стену. Пусть достанется горничной. Я больше не встречусь с ним никогда. Буду работать. При этой мысли я снова рассмеялась – работы, кажется, у меня больше нет. И Игната нет. Ничего нет, хотя как это ничего? У меня есть семья. – Да, у меня есть семья. Мама, папа, брат, сестра… я вернусь домой, – свернулась на кровати калачиком, и прошептала: – Как же я хочу к маме.