21. Сашка

Ш-ш-ш-ш… — шиплю сквозь зубы, стараясь глубже дышать, жмурюсь до красных вспышек во тьме закрытых глаз.

— М-м-м… — из самой глубины вырывается мучительный сладостный стон, пальцы комкают простынь до боли в ногтях.

Тело, покрытое испариной, лихорадит под ним. Воздух такой плотный из-за жара наших трущихся друг друга тел, что мне кажется, будто я задыхаюсь, не в силах его втянуть.

— А-а-о-о-х….- из меня какие-то совсем животные звуки вылетают, когда Хабиб приподнимает свой чертовски тяжелый потный корпус на одной руке, второй грубо оттягивает мою левую ягодицу и долбит сильнее.

Мне кажется, что из меня сейчас посыпятся искры, или я просто порвусь. И я точно с трудом сяду, и Сатоев — гребаный садист так орудовать своей дубиной, но я содрогаюсь под ним в сильных болезненных судорогах всего через каких несчастных десять секунд. Таких ярких, что мне хочется расплакаться от облегчения. По щеках чертятся две тонкие влажные дорожки. Тело конвульсивно сжимается еще раз и еще, чтобы растечься под ним бесформенной жижей окончательно. Хабиб что-то лихорадочно бормочет на своем, вновь раздавливая меня весом своего тела и щекоча спину влажным жестким ковром на его животе и груди. Сильнее сминает моё бедро пальцами, перехватывает другой рукой мой лоб и протяжно стонет в ухо, словно подстреленный зверь, кончая мне в многострадальную задницу. Тяжело и сбивчиво дышим, не попадая друг с другом в такт. Это наверно потому, что у Сатоева и легкие наверно как два огромных бака, а мои в это время раздавлены его стокилограммовой тушей…Стону с нескрываемым облегчением, когда Хабиб всё-таки скатывается с меня, звездой распластываясь рядом. Тоже переворачиваюсь на спину и лениво пялюсь в потолок. Задница ощутимо саднит, но…Блять, он в этом лучший…Рома, он…От одной случайно забравшейся мысли о муже в такой неподходящий момент настроение моментально портится, и распинающая на кровати нега покидает меня. Чёрт…С каждым днем угрызения совести становятся всё отчетливей, мешая нормально спать и даже работать. Я не знаю, как люди изменяют годами, не знаю…У меня прошло чуть больше каких-то несчастных трех недель, а впереди уже маячит во всей красе невроз. Прекратить?

Я поднимаюсь с влажной постели под недовольный рык Сатоева, уворачиваюсь от его лапищи, тянущейся к моей заднице и на дрожащих не сходящихся ногах ковыляю к креслу.

— Животное, — фыркаю раздраженно, аккуратно усаживаясь в кресло положив себе на колени подушку, чтобы хоть как-то прикрыть наготу.

Хабиб на это, ухмыляясь, тихо рычит, ложась на бок и подперев голову рукой.

Тянусь к потухающему кальяну и раскуриваю снова. Глубоко вдыхаю, прикрыв глаза. Мне уже скоро уходить…Как всегда. У нас с Хабибом всё так налажено. Видимся мы на работе почти каждый день. Спим не каждый, потому как Сатоев и его партнеры действительно всё-таки заказали у нас огромный проект, и помимо того, как трахаться, приходится исполнять свои прямые обязанности. Но раза два — три в неделю Хабиб после делового обеда привозит меня к себе, а в шесть я встаю и ухожу, словно отработала свою смену…

На моих губах невольно расцветает ироничная улыбка. Забавно, но Хабиба это бесит, гораздо больше, чем меня…

С Ромой же. С Ромой всё отлично. Как никогда. Даже в начале наших отношений было, пожалуй, не так. Тогда я переживала по любому поводу, могла часами думать над непонравившейся мне интонации или вскользь оброненным словом, боялась его потерять. Теперь же, не знаю…Давно спали розовые очки, нет искажений, я не вижу его лучше, чем он есть. Но то, кем мой муж на самом деле является, я вдруг безоговорочно приняла на фоне своей собственной ущербности. Да, он такой, а я такая… И вот так мы почему-то почти счастливы…Почти потому, что Гав вряд ли переживет, если узнает. Я выпускаю сладкий дым и, щурясь, смотрю на неожиданно ставшего задумчивым Хабиба. Очень редкое для него состояние. Под ложечкой неприятно екает, и я вопросительно выгибаю бровь.

— Может на выхи сганяем куда, Иерди? Скажишь- командировка, — он смущенно улыбается, подняв свои широкие брови вверх и собрав скошенный лоб гармошкой, — Чё ты, дата у нас…Бабы же любят даты, не? Отметим, туда- сюда…

Он неопределенно вертит рукой в воздухе, а я ожидаемо хмурюсь. Это разговор уже назревал давно, но я до сих пор к нему не совсем готова.

— Хаби, а тебе это вообще зачем? — вкрадчиво интересуюсь, откидываясь в кресле и смотря на него сквозь струю маслянистого грейпфрутового дыма.

— Как зачем? Погулять хочу с тобой, Иерди, — скалится Сатоев и тоже встает с кровати.

Мои глаза на автомате шарят по его крепкому подтянутому телу, жадно ловят каждое движение перекатывающихся под смуглой кожей мускулов. Между ног сладко тяжелеет, и я покрепче прижимаю к себе подушку, нервно погладив её пальцами. Сатоев устраивается в кресле напротив и забирает у меня кальян. Прикрывать свой расслабленный он конечно не собирается. Специально смотрю только в его черные колючие глаза. Злюсь. Ну вот кто так разговаривает.

— Так вот зачем нам гулять, Хабиб? Я правда не понимаю. Ладно, тебе плевать на мой брак…Но тебе-то самому разве это надо? — снова отбираю у него трубку, — Все твои дружки гуляют с девчонками модельной внешности, которым хорошо, если двадцать есть. Тебе не кажется, что я, мягко говоря, в их ряды не вписываюсь, Хаби?

Я смеюсь, видя, как он возмущенно супит брови. Это неожиданно весело.

— Не кажется, шлюхи они… — бубнит Сатоев.

— А я, значит, нет? — перебиваю его. И в голосе неожиданно прорезается горечь, которую я быстро перекрываю шумной затяжкой.

— …тупорылые, — заканчивает Хабиб, сцепив руки в замок и сверля меня тяжелым взглядом из-под нависающих надбровных дуг, — А ты женщина, Иерди. Сама выбираешь. Меня выбрала, я знаю. Так чето не пизди.

Повисает неловкая густая пауза. Я вдруг отчаянно не знаю, куда себя деть. То, что скрывается за этими словами. Это слишком много для меня. Я не вывезу.

— А если невеста твоя узнает, а, Хаби? Что ты тут с теткой взрослой с тремя детьми… — я хрипло смеюсь, говоря это просто с целью уколоть и закончить не нравящийся мне разговор, но он неожиданно медленно качает головой.

— Не узнает, — чеканит твердо, — Да и не её дело. То тут, а то там, паняла?

У меня немеет лицо, улыбка превращается в гипсовую маску.

— То есть она реально есть, да, Хабиб? — говорю странным звонким голосом.

Не знаю, что со мной происходит. Это не ревность. Но все тело будто бинтами обтянули, и я вдруг пошевелиться не могу. Сатоев тяжело смотрит исподлобья и вновь медленно кивает.

— Пятнадцать ей, малая исчо, — глухо отвечает.

— М-м-м… — тяну я и невероятным усилием заставляю себя отмереть и вновь затянуться сладким кальянным дымом, — До восемнадцати подождешь, или пораньше?

Я улыбаюсь шире, думая, что это самый идиотский разговор в моей жизни.

— Раньше наверно, че ждать? Школу кончит, — чешет затылок Хабиб.

Я хмыкаю. И правда, чего там ждать, когда все до старости понятно. В чем-то я этой девчонке даже завидую. Нет выбора — нет метаний, да? Хабиб — далеко не самое страшное, что может случиться с женщиной. Часто моргаю, чтобы вновь вернуть фокус зрению. Он почему-то поплыл.

— Так вот, Иерди, — Хабиб трёт между собой ладони, опуская голову. Хочет что-то сказать и молчит.

Я не подгоняю его, потому как слишком дезориентирована уже произнесенным. Нет, я прекрасно понимала, что скорее всего так дела и обстоят, но знать наверняка — неожиданно слишком другое…

— Так вот… — повторяет Сатоев хрипло, — То там, а то тут, понимаешь? Я женюсь, жену в Махачкале оставлю. Нечего ей тут. А там её семья, моя семья. Пусть по закону живет, как положено…

Черные глаза так отчаянно сверлят мое лицо, что кожу начинает нещадно печь.

— Буду ездить туда…Когда надо. Ненадолго, — глухо продолжает Сатоев, — Но работа тут у меня. Тут я…

Я наконец поднимаю на Хабиба потерянный взгляд. Это слишком. Я не хочу понимать, что он сейчас предлагает, но он просто не оставляет мне выбора. Повисает еще одна долгая пауза, в течение которой мы просто смотрим друг на друга. А потом я вижу, как медленно размыкаются его губы.

— Дети у тебя харошие, Иерди. Любить могу, буду, — его слова словно сквозь вату долетают, — А муж казёл. Уходи, что он тебе? (3303c)

Меня так потряхивает, что я с трудом поднимаюсь. Молча собираю свою одежду. Ухожу в ванную, громко хлопнув дверью. Ну вот зачем-зачем-зачем??? Идиот…С трудом натягиваю на себя словно ставшую не по размеру одежду. Пулей выскакиваю обратно в спальню и нахожу Хабиба, сидящем в том же кресле и так же сцепившего руки перед собой.

— Не говори так больше, — шиплю дрожащим голосом, нервно поправляя растрепанную прическу, — Тебе твоя семья важна, мне — моя, ясно?

Хабиб на это щурится недобро и молчит. Плевать, что он обо всем этом думает. Плевать, что он думает именно обо мне. Я уже знаю, что у Сатоева есть удивительная способность на следующий день забывать предыдущий.