25

Глеб

Наблюдаю за тем, как Ростовецкая в каком-то импульсивном припадке дергает дверь. Забавно. Не ожидал, что ее триггернет что-то подобное.

Реально обиделась, что ли?

Не привыкла проигрывать?

Что ж, видимо, в этом мы с тобой, Алиса тоже похожи. Удивительно…

Поднимаюсь с дивана и подхожу к Ростовецкой. Она продолжает дергать дверную ручку, и с каждой секундой ее щеки краснеют все больше.

— Здесь кодовый замок, — оповещаю, подпирая плечом стену.

— Может быть, скажешь код? — недовольно на меня зыркает.

— Эт только, если ты хорошо попросишь, — расплываюсь в улыбке, и Алиска становится похожа на настоящий помидор. По ощущениям вот-вот пойдет от злости трещинами, как перезревший овощ.

— Открой!

— Не, — качаю головой и отталкиваюсь от стены. Прохожусь вдоль стеклянного ограждения и достаю электронку. Делаю пару затяжек, запрокидываю голову и выпускаю клубы пара в небо.

— Это не смешно, Стеклов!

— А я разве смеюсь?

Скосив взгляд, опускаю голову и секунды спустя разворачиваюсь к Алиске лицом.

— Ты слишком нервная, еще вляпаешься в неприятности в таком состоянии. Посиди. Остынь.

— Я в полном порядке!

— Оно и видно, — киваю, продолжая лениво улыбаться.

Ростовецкая снова дергает дверь, а потом пару раз даже лупит по ней ладонью. Ее практически трясет от злости. Это тоже забавно. Сколько энергии сейчас тратится впустую. Ужас…

Падаю обратно на диван и закидываю ноги на стол. Откидываюсь затылком на подушку и снова вдыхаю сладкий дым.

— Это бесполезно, — пожимаю плечами, перманентно наблюдая за ее нелепыми телодвижениями.

— Чего тебе от меня надо, Стеклов?

— Чтобы ты успокоилась, — отзываюсь флегматично. Меня задолбала эта ночь, как и все последние дни в целом. Тупой спор, идиотская репетиция, очередной скандал дома…

— Я спокойна!

— Нет, — прикрываю глаза.

Какое-то время Алиска молчит. Проходит минуты две, а может быть, и пять.

Снова затягиваюсь, не открывая глаз. Чувствую ее присутствие и совсем не ожидаю того, что эта курица выльет мне на башку свой уже холодный недопитый чай.

Противные, воняющие жасмином капли скатываются по лицу и плечам. Медленно открываю глаза, чувствуя разрастающуюся в груди ярость. Она настолько огромная, что взять ее под контроль просто невозможно, по крайней мере, сегодня точно.

Я слишком долго подстраивался под эту несговорчивую суку, которая что-то там о себе возомнила.

— Ты охуела? — спрашиваю, медленно поднимаясь на ноги.

— Открой дверь! — шипит уже не так смело и даже делает шаг назад.

Ловлю ее взгляд и улыбаюсь. Улыбаюсь, потому что вижу там страх. Она боится и, в принципе, правильно делает. Инстинкт самосохранения врубился, хоть и с запозданием, значит, не совсем отбитая.

— Я тебя щас с крыши скину.

Мозги отлетают от злости буквально за секунду. Я реально готов скинуть ее с крыши или придушить. А лучше сначала придушить, а потом скинуть, чтобы меньше сопротивлялась.

— Попробуй! — кричит, глядя мне в глаза. — Я по-хорошему просила.

— И сама же по-хорошему не поняла.

Качаю башкой и хватаю эту идиотку за руки.

Ростовецкая вздрагивает и ойкает.

Крепко окольцовываю ее запястья и, не обращая внимания на сопротивление, тащу к краю крыши.

— Что ты делаешь? Ты ненормальный? Пусти! Пусти, это не смешно!

— А вылить мне помои свои на башку смешно? — Жестче дергаю ее на себя. — Повеселилась? Теперь огребай!

— Глеб! Прекрати. Прекрати сейчас же! Ты сошел с ума? Тебя посадят!

— Не посадят, — смеюсь у нее над ухом и толкаю к ограждению.

— Пусти! Пожалуйста, Глеб.

Она верит, что я и правда могу ее отсюда вышвырнуть. Верит, и от гонора не остается и следа. Это забавляет еще больше. Это всегда смешно, потому что поначалу они все мнят о себе что-то сверхъестественное и невообразимое, а по факту, по факту будут пресмыкаться, стоит лишь чуть сильней надавить.

Разжимаю пальцы, сковывающие ее запястья, и, крепко прижав Ростовецкую спиной к своей груди, впечатываю в стеклянное ограждение.

— Красивый вид? — шепчу ей на ухо. — Тебе же вроде нравилось, — касаюсь губами огненной щеки.

Чувствую, как ее тело начинает подрагивать.

Ревет, что ли? Хочет разжалобить? Не получится. Сама напросилась, идиотка. Сама, своим длинным языком и ебнутыми поступками.

— Отпустить? — спрашиваю, обхватывая пальцами ее острый подбородок, и тяну вбок, так, чтобы видеть ее заплаканные глаза. — Могу отпустить. Прямо сейчас. Туда, — смотрю вниз.

Ростовецкая всхлипывает и качает головой.

— Передумала?

Собираю пальцы в кулак и веду костяшками по тонкой шее и ниже. Задеваю ее вздымающуюся грудь, оголенный пупок под задранной рубашкой, лобок и скольжу уже раскрытой ладонью по внутренней стороне бедра.

Чувствую, как напрягается ее тело. Натягивается, как тетива лука, натягивается, а потом каменеет. Кажется, она даже не дышит.

— Извинись, — перехожу на шепот и даже добавляю: — Пожалуйста. Извинись, и поедешь домой.

Резко разворачиваю ее к себе лицом.

Алиса хлопает тяжелыми, склеенными от слез ресницами и приоткрывает рот. Размыкает губы и не с первого раза произносит:

— Извини.

— За что? — Глажу ее по щеке. — За что, Алиса?

— За то, что облила тебя чаем.

— А теперь все вместе, — прошу с насмешкой, продолжая удерживать ее стальной хваткой. В этот раз ее уловки не пройдут, и по яйцам она мне больше не зарядит.

— Извини, Глеб, за то, — шепчет со злобой во взгляде, — что облила тебя чаем.

— Неискренне, Алиса, — шепчу ей на ухо, задевая губами мочку, и Ростовецкая снова вздрагивает. Даже не так, она дергается, словно хочет отскочить в сторону, но пространства для маневра у нее нет. — Чувственней…

— Глеб. — Сглатывает, совершая паузу. — Прости меня за то, что я облила тебя чаем, — произносит ровно.

— Уже лучше. Уже мне даже почти нравится, — обхватываю ладонью ее горячую щеку.

Ростовецкая пытается увернуться, но у нее не получается. Не в таком положении точно.

— Ты обещал, — смотрит на меня взглядом загнанного в угол зверька.