Глава 9

Артём

Маша встречает меня молча. А вот это уже хреновый признак. Ещё хреновее то, что она протягивает свой телефон с открытым видео.

Поза напряжённая, взгляд прямой. Она всегда так делает, когда я накосячил и она даёт мне прямые доказательства этого.

— Я убью того, кто тебе об этом доложил, — предупреждаю.

— Ты пальцем не тронешь того, кто мне доложил. Как минимум, потому что там не было контекста ябедничества, — отрезает Белкина.

Включаю видео. Надо же знать, за что оправдываться.

Охреневаю. Потому что на экране мы с Юлькой. Играемся во дворе дома Бессмертных. Юлька убегает, слышно, что хохочет. Я в два шага догоняю, закидываю на плечо, кружу её.

Красиво. Ярко. Машинально пересылаю себе. Смотрю, кто отправил Маше, и подпись.

Сообщение от Тима. *«Блаженный влюбился, после родов будем играть свадьбу»*.

Делаю глубокий вдох. Зашибись как кроет. В красках представляю, как сжимаю телефон в руках и он крошится. А потом беру Тима и скидываю с балкона, с которого он снимал.

Усилием воли себя останавливаю. Сезон экзорцизма? Да не, не оно. Там бы я так легко не остановился.

— Тим хотел показать мне интересную штуку. Ты бы тоже показал на его месте, — объясняет Маша.

Перевариваю. Да, палить кого-то вообще не тема Бессмертного. Он либо сам разрулит, либо будет угрожать. Ему западло подставлять. Да и не знает он о деталях моих отношений с бабами и Машкиному к этому отношению. Ладно, становится чуть легче.

— Артём, что мы говорили о сближении? — ледяный голос Маши.

Чуть неприятно, потому что следом за этим у нас ссора. И мне противно, когда она такая. Но сегодня же не по делу.

— Белкина, тупишь, — объясняю. — Если девушка идёт на сближение, я ей говорю про секс без обязательств. Юльке сказал.

— Толку ноль, — Машкин голос вибрирует, сама напрягается.

— Угомонись, — обнимаю её за плечи. — Тебе нельзя нервничать. Я бы не стал трепать тебе нервы.

Маша медлит, но кивает.

— Ты сам не понял, да?

— Чего? — напрягаюсь. — Не надо сейчас заливать, что Юльчонок влюбился. Мы всё обсудили. Я ей рассказал, почему со мной точно «нет», и даже попинал на эту тему, чтобы желание отбить. Юлька не дура. Не станет.

— Она по уши в тебя влюблена, — Машка ловит мой взгляд.

— Я понял, — соглашаюсь. — Ты недавно вышла замуж, беременна, вот тебе любовь и мерещится. Мань, это называется проецирование, ты сама об этом говорила.

— Артём! — крик.

Прижимаю Белкину чуть ближе, чтобы не буянила и не провоцировала соседей.

— Нахрена ты пошёл на сближение? — шипит Манька.

Действительно, а нахрена пошёл?

— Юлька как ребёнок, — объясняю нам обоим. — С ней невозможно не сблизиться. Не покормишь вовремя — не поест. Не уложишь — не ляжет. Не развеселишь — будет грустить. Мань, не тупи. Она знает слишком много обо мне.

— И даже при этих знаниях течёт от одной мысли, что ты останешься у неё жить, — рявкает Маша. — Артём, ты знаешь, что тебе нельзя идти на сближение с девушками? Почему тебе нельзя этого делать, ты тоже знаешь.

— Потому что меня напрягают обязательства, — перечисляю покорно. — Я не выношу, когда от меня что-то требуют, и всячески от этого ухожу. И вообще, мне нихрена не понятно, что они от меня хотят и почему недовольны.

— Они недовольны тем, что хотят развития отношений. Эмоционального сближения. Стабильности, — тоже перечисляет Маша. — А ты хочешь от них только секс и вкусно пожрать. Ты не умеешь, Артём, мы сколько раз это, блядь, обсуждали! Не умеешь и не хочешь учиться! Только ищешь, как бы удобнее устроиться! Чтобы и член в тепле, и желудок сытый!

Я сколько это безобразие терпеть буду, а? Тебе вспомнить Анжелу? Ту, с которой ты трахался сначала, а потом она тест на беременность подделала и пошла к отцу, чтобы он на тебя надавил и ты женился? А папа у неё генерал, между прочим! И только твоя справка о вазэктомии и спасла! А потом я месяц уговаривала девочку, что ты дерьмо редкостное и она лучше найдёт. Заодно и травму привязанности ей показала и начала прорабатывать! Потому что тебе, блядь, похуй, что девочка привязалась. Что хотела семью. Что ей было больно. Ты сначала повёлся на её обещание секса без обязательств, хотя я тебе, скотине, триста раз говорила, что регулярный секс без обязательств равносилен отношениям! Женщина привязывается к половому партнёру!

Или Риту вспомнить? Риту я тебе до сих пор не простила! Какая хорошая девочка! Любила же тебя!..

— Не меня, — перебиваю. — Мою милашную версию. Меня самого жалела.

— Ага, — Маша кивает. — Только страдала она по тебе по-настоящему. Вам с Женей даже съёмную квартиру пришлось менять, потому что ты далеко ходить не стал, на одной лестничной клетке с ней жил, а потом баб у неё на глазах водил. Что ты ей говорил? Это не твои, Женины. Женя с Алисой потом поругались, потому что Рита пошла к Лиске уточнять. Что ты делал? Ходил к бедной девочке, жрал, трахался, а потом у меня прятался, говорил, что в командировке. Потому что не в кайф тебе было выяснять с ней отношения. И запасной аэродром терять не хотел. Её поебывал, а сам к другим клеился, потому что она во время потрахушек объяснений от тебя требовала, а не покорно раздвигала ноги и тащила харчи. Да, Тём?

— Мань, это было давно, — пытаюсь оправдаться.

— Тебе — давно! — рявкает Белкина. — А я год её из депрессии вытаскивала. Сначала ревела белугой. Ты ж ей жениться обещал, детей планировали. Она верила в это и переживала всё это так, как будто всё это было и она это потеряла. Потом она всех мужиков ненавидела, потому что думала, что они все такие, как ты. Три года! Артём, ей понадобилось три года, чтобы просто попытаться построить новые отношения. Я, ещё психологи. И я не знаю, вышла ли она сейчас замуж и есть ли у неё дети.

А Лариса? Ларису помнишь? Бегала к нам в отделение, обеды тебе таскала. Потом ревела крокодильими слезами у меня на плече, потому что ты не стал заморачиваться. Прямо сказал, что обманул и она дура. И я три месяца её лечила, доказывала, рассказывала, прорабатывала…

— Ты их всех вспомнить решила? — уточняю. — Юлька не для секса. Я ей говорил об этом.

— Ты забыл, да? — Маша кривится. — А я каждую помню. Потому что чётко знала — это я научила тебя их охмурять. Хотела помочь тебе, а воспитала чудовище.

— Я больше так не делаю, — уговариваю. — С Юлькой всё по-другому. Я с ней не притворяюсь. Она знает всю правду.

— И всё равно умудрилась влюбиться! — Маша всплескивает руками. — Ты прав в одном, работы там непочатый край. Ты реально не видишь, что она на тебя подсела?

— Что за бред? — удивляюсь. — Поладили просто.

Подсела? Не, Юлька точно не подсела. Слишком умная для такого. Скорее, легко вместе и пользуется всеми привилегиями защиты.

— Артём, я тебе серьёзно говорю, — Манька запускает руки в волосы. — Ты хоть понимаешь, на каких эмоциональных качелях она сейчас катается?

— Не представляю, — говорю честно. И близко не понимаю, что такое эмоциональные качели, просто знаю принцип и что это работает.

— Так включи логику, если чувств нет! — рявкает Маша.

Ясно, злится. Значит, по её мнению, сейчас происходит что-то важное и опасное.

— Я тебя как учила? — успокаивается. — Не можешь эмпатией, включай логику. У Юли сейчас снизу вверх и обратно, как на американских горках. Сначала маньяк, ссора с женихом. Она летела вниз. Потом наша помощь и ты, который вдруг ей понравился. Летит вверх. Твоя выходка в доме у Тима — вниз. Пошли в парк — вверх. Пришёл Денис — вниз. Ты стал флиртовать — вверх.

— Я с ней не флиртовал, — возражаю. — Флирт — это когда два человека уклончиво говорят друг другу, что хотят переспать. Сама учила.

Я флиртовал с Юлькой? Бред. Я бы заметил.

— А вы дальше пошли, — Маша смеётся. — Вы друг другу уклончиво говорите, что хотите остаться жить вместе. И флирт у вас на уровне пятого класса. Но поверь, Тёма, это флирт!

— Сильно я ей тут нужен, — смеюсь.

Я тупой, но не до такой же степени. Прекрасно понимаю, что ни один адекватный человек терпеть меня рядом на постоянной основе не станет.

— Артём, да посмотри на неё, — шипит Маша. — Она буквально плывёт каждый раз, когда вы шутите на эту тему. И всем своим видом показывает, что мечтает о том, чтобы ты остался с ней после этого дела.

— Мань, ты больная, — ставлю диагноз.

Что за бред? Юльке я в этом плане верю больше, и она чётко сказала, что влюбляться в меня не собирается.

— Ты даже не представляешь, какой сумбур у неё сейчас внутри происходит, — объясняет Белкина. — Она молоденькая, беззащитная. С отцом нет эмоциональной близости. Ей хочется быть под защитой. А тут приходишь ты. Такой сильный, спокойный, уверенный. Начинаешь заботиться…

— Я не включал режим милашки, — перебиваю.

— А вы и без милашки справились, — Маша снова смеётся. — Видимо, подсела на игру в красавицу и чудовище.

— Я ей объяснил, что вообще не для отношений, — защищаюсь? Защищаюсь. Не хочу, чтобы к нам с Юлей лезли.

— Артём, понять умом и почувствовать — разные вещи! — Маша смотрит пристально, хочет достучаться. — Я тебе сколько раз объясняла? Я умом понимаю, что не надо мне шоколадку. Но всё равно бегу за ней в час ночи, потому что ХОЧЕТСЯ. Так и с людьми: мы можем тысячу раз понимать, что нам не по пути. Но хотеть этого человека мы не перестаём.

— Хотела бы, ноги б раздвинула, я предлагал, — отбиваюсь.

Действительно. Хотела бы — ещё бы когда игрались, перевела из шутки в реальность.

— Хотеть секса и хотеть человека — не одно и то же, — Маша снова смотрит, снова ждёт.

А до меня не доходит, да. Всё эти влюбляшки лежат для меня в одной плоскости с сексом. Другого смысла я не понимаю.

— Мань, чего ты от меня хочешь? — высовываюсь в окно и закуриваю, чтобы не дышать на эту пузатую.

— Я хочу, чтобы ты понял, — Манька опирается задом на стенку, нервно перебирает пальцы.

— Окей, — иду на мировую. — По твоему мнению, Юлька на меня подсела. Дальше что?

Проще сейчас согласиться и сделать потом по-своему, чем с этой пузатой спорить.

— Ты уйдёшь, ей будет плохо, — Маша смягчается, видит, что иду на контакт. А у меня сейчас другой ориентир. Сначала поговорю с Юлькой, потом разберёмся.

— Допустим. Что дальше? Мань, чего ты от меня хочешь?

— Тебя надо выводить из игры, — убивает меня наповал Белкина. — Просто послушай. С тобой тоже что-то происходит.

Со мной что-то происходит? Ну, допустим, происходит.

— И? — тороплю.

— Мне на тебя сегодня дети жаловались, — рассказывает Машка. — Что их ты ласково никогда не называешь, а Юлю называешь. Спрашивали, когда вы поженитесь, Ева с Милой малыша понянчить хотят.

— Фантазёрки, — смеюсь. — Потом сам им всё объясню.

— Юле объясни, — Маша снова рявкает. — Тём, я переживаю. Очень. Юлька ранимая. Ты уйдёшь, ей будет очень плохо.

— Из-за чего? — напрягаюсь, потому что слишком часто звучит эта фраза. А если Белкина права?

— Потому что она к тебе привыкла, — Маша зло шипит. — Тём, бесишь! Серьёзно! Нет эмпатии, логика не работает, так хоть меня послушай! Ты сейчас для неё волшебство. Вот представь, жила она своей серой, простой жизнью. Не знала, что бывает по-другому. А потом появляешься весь такой необычный и загадочный. И оказывается, что можно жить по-другому. Есть на свете вот такой вот холодный, равнодушный, недосягаемый Артём, который вдруг начинает о ней заботиться и даёт всё, о чём она втайне мечтала. Всех на хуй шлёт, а с ней одной сюсюкается, её одну слушается, от всего защищает.

Звучит логично. Напрягаюсь ещё сильнее.

— Я думал, мы с ней договорились и всё окей, — пытаюсь объяснить.

Оправдываюсь перед собой? Да, оправдываюсь. Не хочу уходить. И верить в то, что делаю Юле плохо, тоже не хочу. Но, видимо, придётся.

На меня снисходит озарение. Оказывается, не все вопросы с чужими людьми можно решать через Белкину. С Юлькой я сам вполне могу договориться. Чудо, но у нас получается. Она слышит меня. Я могу слышать её. Чего я парюсь-то?

— Мань, я поговорю с Юлей сам, — отрезаю. — Если она скажет, что это так, мы с ней придумаем, что делать дальше. Или тебя позовём.

— Ты реально такой наивный или прикидываешься? — Белкина смеётся. — Так она тебе и призналась.

— Что не признаться-то? — удивляюсь.

— Артём, потому что это унизительно, — Маша вздыхает. — Признаться мужчине в чувствах, когда знаешь, что надежды на ответ нет. А ты, насколько я поняла, своё отношение к женщинам ей обозначил.

— Обозначил, — соглашаюсь. — Но ты бред несёшь. Юлька не дура, понимает, что лучше сразу. Короче, я с ней сначала поговорю, потом разберёмся.

— Она тебе не признается, — Маша рычит. — Тём, ну поверь. Не скажет она тебе правды! Либо будет тихонько пытаться тебя захомутать, что маловероятно. Либо примет ситуацию такой, какая она есть, проведёт с тобой время, а потом отпустит и будет страдать. Её стратегия. Она так с отцом сделала. Привычная ей схема поведения. Все хорошие, все имеют право так себя вести, а она сама как-нибудь справится.

В груди сжимается. Не хочу поступать с Юльчонком, как её отец.

— Окей, что делать? — уточняю на всякий случай. Вдруг Маня права и мне придётся как-то это разруливать.

Делать Юльке больно не хочу. Но мог затупить. Тогда всё совсем паршиво и надо выкручиваться с наименьшими потерями для неё.

— Уходить, — вздыхает Маша. — Я сама ей расскажу и поработаю. Ты валишь. Чем раньше убрать объект привязанности, тем проще отвыкнуть. Есть шанс, что выздоровеет за пару недель.

— А что со мной происходит? — становится интересно.

— А я откуда знаю? — Маша смотрит как на дебила. — Может, сезон экзорцизма так нетипично начинается. Обычно с минуса, а тут тебя в плюс по эмоциям кинуло. И ты начал чувствовать к ней симпатию. Может, действительно понравилась, всё когда-нибудь случается впервые. Только, радость моя, учитывай, что твоё «понравилась» и её ожидания от твоего «понравилось» — две разные вещи.

— И чего она будет ждать? — напрягаюсь.

— Цветов, ювелирки, кафешек, поцелуев при луне, предложения максимум через год. Потом счастливой семейной жизни с любящим мужем, несколько детей…

— Мань, ты меня видела? — смеюсь. — Юлька никогда в жизни не будет ждать от меня такого, она не тупая.

— Тём, мне кажется, это ты тупой! — Маша злится ещё больше. — Я тебе пытаюсь донести, что вот вообще не подходишь ей. Она хорошая девочка из хорошей семьи. Я не обо всём рассказала сегодня. Мы с её отцом разговаривали. Долго. Я донесла до него, что оставлять Юлю одну опасно. Он собирается после расследования забрать её к себе. Познакомить с сыном партнёра. Устроить учиться и взять на работу в свой бизнес.

Стою. Перевариваю. Кто-то куда-то забирает мою Юльку, знакомит её с очередным пидором и снова рулит её жизнью. Ага, так я и согласился.

Стоп! А я-то тут при чём? Юлька не моя, и я вот нихрена не знаю, что для неё лучше.

— Захочет — поедет, — отвечаю.

Внутри неспокойно. Она уедет. И? Что делать буду? Жить. А чего так тяжело в груди и горло сжимается? Юлька моя. Но нихрена не моя. И я ей тут нафиг не нужен.

— Не факт, — Маша качает головой. — Если ты сейчас ей дашь надежду, что будешь общаться с ней дальше, она останется тут. Просто потому что будет ждать от тебя, что ты станешь нормальным человеком. Или приблизишься к её норме. Или просто дофамин рядом с тобой будет ей важнее всего остального.

Дофамин. А логично. Всё эти влюбляшки на уровне гормонов. Рядом со мной у Юльки прилив дофамина. И? А на него подсаживаешься. Блядь. Не уследил, да?

— То есть, ты считаешь, мне надо валить и дать ей пережить? — реально собираюсь согласиться с Машей.

— Да, — отвечает Белкина, и внутри протест. Нет уж, сначала с самой Юлей поговорю. — Дать ей восстановиться. Поговорить с отцом. А потом, через пару месяцев, ты можешь продолжить с ней общаться, если захочешь. Только учитывай, что она будет ждать от тебя нормальных, человеческих отношений. Дружить как со мной не получится. Она будет влюбляться.

— Ты такая уникальная — не влюбилась, а она влюбится, — фыркаю.

— Тёма, меня с ней не сравнивай! — Маша снова рычит. — Я в двадцать лет хохотала, когда меня звали замуж, мечтала стать самым знаменитым психологом-криминалистом и защитить диссертацию по маньякам, которых сама поймала.

— Всё исполнилось, — понимаю.

— Ага, — Маша кивает. — Потому что я карьеристка. И замуж решила выйти после тридцати. У меня влюбляшки вообще никогда не были в приоритете. А моей психологической устойчивостью можно гвозди забивать. На Юлю глянь. Ей двадцать. Её профессия ей не особо интересна, сильно подозреваю, что она планирует стать домохозяйкой и воспитывать детей. Согласилась выйти замуж после полугода отношений. Значит, в приоритете у неё семья. И любого мужчину рядом она подсознательно будет воспринимать как будущего мужа. Отца своих детей. Она именно семью хочет, ей пофиг вообще на самореализацию сейчас. Может, чуть позже это изменится. Но пока её дофамин от тебя на её мировоззрение и желания… Артём, она будет хотеть нормальные отношения и семью. Спорим, у неё в голове уже есть количество детей, которых она хочет, и имена для них?

— Со мной? — демонстративно приподнимаю бровь.

— А что нет-то? — Маша смеётся. — Она видела тебя с детьми. Видела, как ты их любишь.

— С моей генетикой? — смотрю ещё выразительнее. — Повторяю, Юля не дура.

— Прекрати своей генетикой щеголять, — Маша отмахивается. — И не с такой здоровых рожают. А вот это вот, — Белкина проводит пальцами рядом с моим лицом, — вот вообще не факт, что генетическое.

— То есть, — снова напрягаюсь, — если я захочу, я смогу иметь нормального ребёнка.

— Да, можешь, скорее всего, — Манька говорит об этом как о чём-то незначительном. — Генетические тесты сделаешь для верности, чтобы исключить все известные гадости, и сможешь. А если и передаётся… Артём, я тебе сто раз говорила, что твоя особенность не приговор. Ты после всех твоих вводных данных в детстве смог стать почти нормальным. Тебя твоя жизнь устраивает. А если воспитание будет нормальным? А если с младенчества любовь и, как минимум, тёплая, эмоционально вовлечённая мама и любящий папа?

Никогда об этом не думал. Всегда считал свою особенность приговором. А тут, оказывается, могу детей нормальных иметь.

— И что будет? — внутри что-то теплеет. И? Я детей резко захотел? Всегда хотел, вообще-то.

— Да нормально всё будет, — Манька становится мягче, утыкается лбом мне в плечо. — Хотел бы ты — были бы у тебя дети. Но знаешь, за что я тебя уважаю?

— За то, что я подхожу к этому ответственно, знаю, — чуть обнимаю Белкину за плечи.

С ней очень тепло и приятно. У нас такие нежности редкость, но мне они нравятся. Сейчас это понимаю. Раньше не понимал.

— Да, Тём, — Манька кивает. — Ты никогда не бросишь своего ребёнка. И расти в нездоровой атмосфере ему не позволишь.

— Я сам ходячая нездоровая атмосфера, — понимаю и снова обламываюсь. Никаких тебе детей, Артём. Дети — привилегия нормальных людей.

— Здоровая атмосфера — понятие относительное, — Маша улыбается. — Она складывается из счастья мамы и папы рядом. В идеале, чтобы они ещё любили друг друга. Тогда и детям будет хорошо. А «норма» и «здоровая» — понятия относительные, у каждого они свои.

Ага, как же. Счастливая мама рядом с таким, как я. Любят друг друга — вообще за пределами понимания. Облом, один облом.

— Ладно, я поговорю с Юльчонком, — решаю. — Вместе решим что-нибудь.

— Артём, ты хоть понимаешь, что ты ласково её называешь? — Маша поднимает взгляд.

— Когда? — удивляюсь.

— Юльчонок, — Маша произносит по слогам. — Это ласково, Тём.

Офигеть просто!

— Я думал, что как детей, — пытаюсь въехать. — Юля — это взрослая девушка. А Юльчонок… Ну, личинка от Юли.

Манька смеётся, уткнувшись мне в плечо.

— Чудо моё!

Придерживаю её за плечи, позволяю повиснуть на своей руке.

— То есть, — пытаюсь понять, — Юлька воспринимает это как «ласково»?

— Да, — Маша кивает. — Если ты ей аналогию с личинкой не приводил.

— Про личинку не говорил, — соглашаюсь. — Но объяснил, почему так называю. Как ребёнка. Вот! Юлька знает, что я отношусь к ней как к ребёнку, — снова нахожу оправдание всему тому, что между нами происходит.

— Знать и чувствовать — две разные вещи, когда ж ты поймёшь! — Маша стонет. — Тём, пожалуйста, ну дойди ты мозгами, что не у всех как у тебя.

Пытаюсь дойти. Но там тёмный лес. Я вообще не понимаю, как можно знать, что ничего не светит, и при этом на что-то рассчитывать. И как хотеть человека — понять не могу. Вот есть Юлька. Я хочу её защищать. Но знаю, что секса с ней не светит. Вообще не напрягает.

Есть Манька. Я знаю, что той близости, которая нужна мне, она не даст. Я не могу постоянно быть с ней, не могу слышать, что я хороший, не могу рулить её жизнью. И? Не напрягает же, принимаю её правила. Хотя хочу, чтобы делала то, что я хочу.

Ладно, я тупой. Пусть Юлька объясняет. Маньке не верю сейчас.

— Юля тебе в жизни не признается, — настаивает на своём Белкина. — Пожалуйста, будь умней.

— А давай мы сами решим, когда у нас будет сближение, — снова ухожу в протест и снова жар в груди.

Я не Юля, никому решать за себя не дам. И за неё тоже.

Уйти? Окей, уйду, не проблема. Но пусть Юлька сама мне об этом скажет. Решать что-то за Юлькиной спиной противно. У нас с ней какой-то свой мир. И в этом мире у нас двоих всё окей.

— Хорошо, — Маша кивает. — Я не буду лезть. Но учти: если она будет из-за тебя плакать, ты либо будешь делать всё, чтобы она не плакала, либо вообще в твою сторону больше не посмотрю. Артём, я не шучу. Если она привяжется, если ей будет плохо, ты либо будешь прыгать вокруг неё и выполнять все её хотелки, вплоть до замужа и десять детей, либо я погоню тебя поганой метлой из агентства и забуду, как тебя зовут. Я не шучу. Я знаю, что сто раз тебе это обещала. В этот раз я серьёзно.

— Я поговорю с Юлей, — повторяю. — Если она действительно подсела, я сделаю всё, что ты скажешь, чтобы её мягко вывести. Мне самому не в кайф, если она будет страдать.

— Да что ты говоришь! — Манька всплескивает руками, отходит подальше.

— Белкина, у тебя ПТСР? — троллю.

— Да! — Маша почти кричит. — Сколько дерьма за тобой разгребала? Сколько девчонок из депрессии выводила, пока ты лупал глазками и делал вид, что всё хорошо.

— Прошли же, забыли, — напоминаю.

— Ага, — Маша кивает. — Ты прошёл и забыл. Тебе поебать, да, что они рыдали навзрыд и сутками в потолок смотрели!

— Да не будет с Юлькой такого, — настаиваю. — Либо всё окей, либо мягко выведем, Мань. Угомонись. Тем девчонкам даже было полезно. Когда б ещё с таким психологом поработали?

— Смешно тебе? — Маша кривится и хватается за свою сумку. — Смешно тебе, скотине!

Ясно. Разозлил.

— Успокаивайся, — прошу. — Тебе нельзя нервничать.

А если останусь с Юлькой — будет. И что выбирать?

— Да пофиг мне, можно или нельзя! — шипит Маша. — Тебе тоже пофиг. На всех, кроме себя. В кайф тебе, да, что Юлька смотрит на тебя широко раскрытыми глазами и каждое слово твоё ловит. В кайф, что слушается. Так я тебе объясню. Натура твоя социопатическая, черти её дери, проявляется. Нравится тебе подавлять. А знаешь, что будет дальше? Ты начнёшь бегать от злой меня к доброй Юле. И сломаешь ей психику к чертям собачьим! Потому что придёшь, покажешь, что она значимая, хорошая, любимая. Развеселишь, приласкаешь. У неё психика начнёт воспринимать тебя как партнёра. А ты исчезнешь. Гулять, работать, приключения искать. Потом тебе снова захочется, чтобы тобой восхищались и по головке гладили. Придёшь. Разбередишь раны. И свалишь. А она останется один на один со своими эмоциями. Со своей болью. И так по кругу. Со временем ты начнёшь всё больше прогибать её под себя. Она и сейчас рада прогнуться, тебе только придётся учитывать и обходить особо острые для неё моменты. Но ты это умеешь и уже обходишь. Ты начнёшь контролировать её жизнь, как пытался контролировать нашу с Женей. Во благо для неё, по твоему мнению. По факту просто подавишь и раздавишь. Потому что начнёшь воспринимать как собственность. Будешь диктовать, что надеть, что делать, где учиться, как жить. Напомнить, как мои платья критиковал? Или Жене резину на машину без него поменял на ту, которая тебе больше нравится? А она будет плясать под твою дудку. Надеясь стать для тебя идеальной. Что вот-вот, она будет хорошей, и всё у вас будет хорошо. А хорошо не будет. Она просто исчезнет в этом. И перестанет быть тебе интересной. И? Нравится тебе такая перспектива? Она уже тебе в рот заглядывает и верит в тебя, бестолочь, больше, чем в Господа Бога! Потому что ты вот такой умный, интересный, сильный. И жалеет, да. Надеется отогреть. Только хрен тебя, Тёма, отогреешь. Ты не холодный, ты каменный. Тебя всё устраивает. Я с этим смирилась, Женя. Но как мы, блядь, с этим смирялись! Как ломать нас пытался?!

— Спасибо, что предупредила, — киваю. — Я буду меньше давить на Юльчонка.

— Зашибись просто! — Маша окончательно выходит из себя. — Ты услышал только то, что хотел услышать.

— Прости, — каюсь. — Как умею.

Не хочу злить Машу. И без Юли что-то решать не хочу. И правда, зашибись.

— Юлька умная, — повторяю упрямо. — Она скажет честно. Мы всегда говорим друг с другом честно.

— Ты её идеализируешь, — снова объясняет Маша. — Как всякий абьюзер. И хочешь подстроить под своё понимание идеала. А представь, твой Юльчонок накосячит. И?

— Она и так на каждом шагу, — смеюсь. — Пусть косячит. Я сам не идеальный.

— На том спасибо, что видишь реальность такой, какая есть, — Маша вздыхает. — Дурой называл? Оскорблял? Внушал уже, что беспомощная и без тебя прожить не может?

Блядь. Да.

— Извинюсь, — нахожу выход. — Объясню, как работает. Скажу, что я дебил, а она нормальная.

— Молодец, — Маша кивает. — В тебе хорошо то, что всё это неосознанно и признавать хоть иногда умеешь.

— Я не хочу ей делать больно, — повторяю в который раз. — Я хочу, чтобы у неё было всё хорошо.

— Чтобы она была в плюсе и кормила тебя своими эмоциями, — Маша ехидно улыбается.

— Слушай, твои эмоции я тоже жру, и всех всё устраивает, — снова защищаюсь. — И Жекины. И даже Тима.

— Мы знаем тебя и научились защищаться, — Маша вздыхает. — Поэтому говорю: дай Юльке время. Я с ней поработаю, объясню. И может, тогда вы сможете общаться, если оба захотите. Может, даже дружить, если она тебе понравилась. А сейчас будь умней. Давай соврём пока про сезон экзорцизма. Просто скажем, что ты «болеешь», поэтому оставим вместо тебя…

— Нет, — обрываю. — Я не буду врать Юльке.

— С каких пор стал таким честным? — Маша кривится.

— Белкина, услышь меня, — прошу. — Доверься. Я понял Юльчонка. Она поняла меня…

— Да иди ты в жопу! — Маша оборачивается и собирается идти вниз. — Просто иди в жопу! Я предупредила! Хоть одна слезинка от Юли из-за тебя — и я тебя, скотину, кастрирую! А потом погоню поганой метлой. Чтобы духа твоего рядом не было, если по-человечески не понимаешь.

— Мань, да стой, — догоняю и хватаю за руку. Смотрю на Юлькину дверь одновременно.

Ненавижу ругаться со своими. И Белкину в таком состоянии отпустить не могу.

— Мань… Прости, — обнимаю её за плечи, прижимаю к себе. — Я был мудаком. И сейчас бываю. Видишь же, стараюсь.

В груди тяжело. Я знаю, что Манька со мной настрадалась. Слишком поздно понял, слишком поздно стал испытывать благодарность.

— Я знаю, что ты стараешься, — Маша смягчается. — Я знаю, родной. Но поверь, Юля тебе правды не скажет.

— Хорошо, — решаю. — Если она будет из-за меня плакать, я женюсь. И постараюсь стать нормальным мужем. И сделаю всё, что ты мне скажешь.

— Ты не сможешь, если не захочешь, — Манька смеётся.

— Я это говорю, потому что уверен, что всё нормально. И Юля скажет правду, — уговариваю. — Всё, Белкина, успокаивайся. Тебе нервничать нельзя. Давай я Бессмертного попрошу, чтобы проводил тебя до машины.

Отправляю Маньку домой. Курю в окно. Муторно. Нахожу нужное слово. Мне муторно. Не хочу делать Юльке больно. И страшно от того, что мог накосячить. Ладно, будем вместе всё это разгребать.

Юля

У меня на тумбочке всегда стояли фотографии в рамочках. Мне нравится собирать воспоминания, нравится коллекционировать моменты с любимыми людьми.

Я с папой, я с мамой, и я с Денисом. С Денисом фотографий больше, с папой у нас не так часто была возможность сфотографироваться, а с мамой не хватило времени.

Перебираю воспоминания. Вот мы с папой, когда он вёл меня в первый класс. Мамы уже нет. Мы оба хмурые. Но момент дорогой. Вот я с мамочкой. Я маленькая, мама ещё выглядит живой. Мы с мамой в парке, мы с мамой на мой день рождения. С папой на выпускном, когда он прилетел из другой страны просто чтобы быть рядом в этот момент.

Убираю фотографии с Денисом. Их больше, они ярче, но они больше не имеют ценности.

Мы с Денисом в парке, мы в его машине. Мы с Денисом смотрим на кольцо, которое он подарил. Мы с Денисом целуемся. Денис держит меня на руках…

Я коллекционировала эти моменты и теперь понимаю, что собирала их, чтобы самой себе внушить, что мне повезло. Что я счастливая, что мне достался счастливый билет. Завидный жених, который пылинки с меня сдувает. Понимала, что что-то не так, но сама себя называла дурой, внушала себе, что просто зажралась.

Ан-нет. Я была права. Всегда верить только себе. Это теперь моё правило. Всегда верить только себе и делать только то, что я считаю правильным. Потому что, к моему удивлению, я всегда оказываюсь права.

Больше никогда я не позволю никому мной манипулировать. Больше не буду слушать никого, кроме себя.

Я рисковала жизнью, когда слушала папу и Дениса, пыталась верить в то, что маньяк не опасен. Он мог убить меня, когда вошёл в квартиру. Мне банально повезло, что играться ему нравится больше, чем переходить сразу к действиям.

Я могла выйти замуж за человека, которому плевать на меня. Могла обманываться, спать с ним в одной постели, жить в одном доме и даже детей от него могла родить, пока он общается с другими девушками, а может, и не только общается.

Какой кошмар! В дрожь бросает от того, сколько всего ужасного могло произойти и только чудом мне удалось этого избежать.

Всегда слушать только себя. Каким-то волшебным образом я знаю, что для меня лучше. Хоть фломастером себе это на лбу пиши! Потому что при всех этих осознаниях я всё ещё остаюсь очень мягкой и ведомой.

Приношу с кухни большую кастрюлю. Ставлю на пол и прямо в ней жгу фотографии. Не хочу больше вспоминать про Дениса. Не хочу думать о нём. Просто вычеркнуть, забыть и больше никогда так не обманываться.

Запах горелого разносится по дому. Я в какой-то прострации смотрю на то, как в огне исчезают полтора года моей жизни. Хорошо-то как! Вместе с Денисом уходит тяжесть. Я больше никому ничего не обязана. Не должна учитывать, соответствовать, подстраиваться. Не надо никого убеждать, уговаривать, вести себя так, чтобы он был мной доволен.

Сама не замечала, как меня тяготили эти отношения.

— Юлька! — слышу, как хлопает дверь в квартиру, в комнату залетает Артём. — Совсем ебанутая? — смотрит на кастрюлю, в которой дотлевают фотографии. — Что творишь?

— То, что считаю нужным, — пожимаю плечами. — Фотографии жгу. Как мне ещё было это сделать?

— Позвать меня. Пойти на улицу. Там сжечь, — чеканит Тёма. — На крайняк — в раковине сжечь. Там вода рядом. А если бы что-нибудь загорелось?

— Не бурчи, пожалуйста, — прошу. — Не порти момент.

— Что за фотографии хоть?

Тёма присаживается на корточки рядом со мной, смотрит, как тлеет то, что когда-то мне было дорого.

— С Денисом, — рассказываю. — Мне почему-то было важно их именно сжечь.

— Молодец, — Артём неожиданно меня хвалит. — Ритуал сожжения. Белкина такое со своими пациентками делает, говорит, помогает. Хочешь, поедем ему тачку разобьём? Или ещё что-нибудь испортим.

— Не надо, — смеюсь.

В Артёме хороша одна вещь. Он может сколько угодно ругаться и обзываться, но когда я выступаю против кого-то, он безоговорочно на моей стороне. Я могу быть дурехой рядом с ним. Но всему миру он говорит о том, какая я молодец. От этого приятно.

Артём. По-умному было бы разорвать эту связь. Найти повод и отказаться от его защиты. Но я решила слушать только себя, и моё нутро мне подсказывает просто наслаждаться. Что будет дальше — не имеет значения. У нас есть время вместе. И я буду им пользоваться.

— Полы прожгла, — Артём отодвигает кастрюлю, обмотав ладонь рукавом толстовки. — Говорил же, дуреха неразумная.

— Сгорел сарай — гори и хата, — произношу философски. Укладываюсь на пол, как он сегодня ночью.

И правда, хорошо. Пол ровный, какой-то надёжный.

— Полежи, — Тёма одобрительно косится. — Тебе полезно. Манька со своими тоже так делала. Говорит, если телу дать твёрдую опору, ты почувствуешь опору в себе. Тебе полезно.

Забирает кастрюлю и уносит её на кухню. Слышу, как льётся вода. Помыть решил? На него похоже.

Опора в себе. Я её чувствую, но очень слабо. Мне кажется, я как ребёнок, который делает первые шаги. Неловко и неуверенно. Больше опоры исходит от Тёмы.

— Юльчонок, я всё знаю.

Артём возвращается в комнату и садится рядом со мной.

— Что ты знаешь? — кошусь на него с любопытством.

— Ты влюбилась в меня. Не отрицай.

— Что? — со смехом подскакиваю.

Внутри всё дрожит. Вообще-то, да, влюбилась. Но отрицать буду до последнего.

— Влюбилась, — произносит Артём практически по слогам. — Давай сдавайся. К Маньке пойдём. Лечить тебя будет.

— Ты дурак совсем? — стараюсь вложить в слова максимум убедительности. — Корона не, не давит?

— Юлька, тут всё логично, — смотрит пристально, и я знаю, что сейчас будет улавливать малейшие изменения на лице. Но у Артёма есть один плюс — обмануть его не сложно.

— Тут всё логично, — соглашаюсь. — Ты восхитительный настолько, что не влюбиться невозможно.

— Хорошо, что призналась, — вижу, что уголок рта чуть кривится, и меня бросает в жар.

— Это был сарказм, Артём! — отскакиваю от него. — Не путай.

— Юльчонок, — снова едва заметные, но эмоции в голосе. — Я всё знаю. Но лучше скажи мне об этом сама.

— Я поняла! — медленно, но доходит. — Ты ничего не знаешь, но сейчас давишь на меня, чтобы я призналась в том, что якобы сотворила.

— Черт, — едва ощутимая, но всё-таки досада. — Догадливая. На мою голову.

— У тебя всё хорошо? — обращаюсь к Артёму нарочито ласково. — Маша поругала, а ты на меня злость сорвать пришёл? — глажу его по плечу. — Ну поругайся, поругайся. Я потерплю. Знаю же, что ты нежный и ранимый. Тебе высказаться надо.

— Ты издеваешься сейчас надо мной? — косится Тёма вопросительно.

Киваю. И мы наконец вместе смеёмся.

— Что случилось? — решаю выведать.

— Ничего, — упрямый ответ. — Мне надо быть уверенным, что ты мне не врёшь. Юльчонок, говори честно. Сама же плакать потом будешь.

— От того, что такой чудесный ты уйдёшь и я останусь наедине со своими чувствами? — уточняю.

Вообще-то, да, буду. Но это будет потом. И Артёму знать об этом совершенно не обязательно.

— Сама же всё знаешь, — соглашается равнодушно. — Если что-то есть, говори сразу. Завтра сдадимся Белкиной, она тебя полечит, и всё пройдёт.

В смысле, пройдёт?! Не хочу, чтобы проходило! Чувства к Артёму — самое светлое и прекрасное, что есть сейчас в моей жизни! Не надо их у меня забирать! Какими бы болезненными они ни оказались по итогу…

— Я поняла! — делаю вид, что удивляюсь. — Поняла!

— Влюбилась, да? — Артём упрямо смотрит мне в лицо.

— Да я-то тут при чём? — смеюсь. — Это ты. Влюбился. Теперь пытаешься понять, насколько взаимно!

— Дуреха такая, — Тёма смеётся. — Давай честно.

— Если честно, — произношу чуть тише, — ты только пришёл, а уже меня очень сильно достал!

— Это нормально, — не сдаётся Артём. — Давай, вспоминай. Что ты там к Денису своему чувствовала с самого начала? Со мной похоже?

— Похоже, — киваю. — Только не с тем, что в начале, а с тем, что в конце. Что его, что тебя сейчас убить хочется!

— Прикольно, — Тёма хмыкает. — Ну что, поверить тебе на слово? Белкина сказала, что ты будешь отрицать до последнего.

— Так вот в чём дело! — понимаю окончательно. — Тебе Маша сказала…

— Да, — Артём кивает. — Что ты влюбилась. Слышишь, говорит, что течёшь каждый раз, когда меня видишь.

Задыхаюсь от стыда. У меня на лице всё написано, да? Какой кошмар! Как хорошо, что Артём по лицам читать не умеет!

Теку? Соображаю. А да. Когда Артём предлагал мне секс, внутри было горячо и сладко. Это течь называется? Ни разу такого не было. И у Артёма, блин, не спросишь — это то или не то!

Смотрю на Тёму. Анализирую чувства. Как же хорошо рядом с ним! Тепло и уютно. Я его хочу? В плане секса… Ни разу никого не хотела, а с этим… Да, потрогала бы я его с удовольствием. Вспоминаю крепкие плечи под своими руками. Интересно, какой он без толстовки?

— Предлагаю эксперимент, — тоже решаю схитрить.

— Ну, — Тёма заинтересовывается.

— Секс — это же про тело? — формулирую мысль и молюсь, чтобы не раскусил. — То есть, если ты разденешься, я должна что-нибудь почувствовать?

— Потрогать меня захотеть. Облизать. Как-то так это работает, — объясняет Артём.

А я наслаждаюсь его наивностью. И я тут дуреха? Теперь понимаю, почему Артём не терпит лжи. Понимать её он не умеет совершенно!

— Сними толстовку, — прошу. — Посмотрим, что буду чувствовать.

Тёма без вопросов стаскивает одежду.

А-а-а-а! Какие плечи! Даже в футболке можно всё прекрасно понять.

Лезу к светильнику, чтобы рассмотреть получше. Боже, какое великолепие!

Артём огромный. Широкие плечи, массивный торс. При этом нет ощущения перекаченности. В нём всё как-то потрясающе гармонично, равномерно тренированное тело, от которого веет уверенностью… И да, я хочу его потрогать. И поцеловать. В голове ярко возникает картинка, как чмокаю в плечо, как глажу по спине… Но Тёме знать об этом совершенно не обязательно!

— Шрамы, — удивляюсь, глядя на запястье.

— Стекло разбивал, чтобы в квартиру попасть, — Артём отмахивается.

А у меня внутри всё переворачивается. Потому что шрам огромный. Тянется от запястья к локтю, и видно, что рана была глубокой.

Прикладываю ладошки ко рту. Боже!

— Ну, — торопит Тёма. — Завелась?

Ужас от его шрама вперемешку с восхищением и жаром внутри.

— Ещё не поняла, — говорю правду. — Давай без футболки попробуем.

Мой наивный социопат без вопросов стаскивает чёрную футболку.

— Ну? — смотрит на меня пристально. — Есть что-то?

— Шрамы… — бормочу. — Ты весь в шрамах…

— Обычно они заводят, — снова подсказывает Тёма. — С тобой сработало?

— Меня они ужасают, — признаюсь. — Тебе было так больно!

Подойти и потрогать не рискую. Мне просто страшно и больно вместе с ним.

На теле нет живого места. Артём весь побит. Где-то почти чёткие круги, где-то рваные полосы…

— Ну, Юль, — снова торопит. — Что-то ж должно быть.

— Мне очень жаль, что с тобой всё это случилось, — только и могу сформулировать.

Дыхание сбивается, слёзы подступают к горлу. Ему было больно. Сколько же раз он переживал какой-то кошмар!

— Пиздец просто, — Тёма смеётся. — Я её соблазняю, она меня жалеет. У меня нет болевого порога, успокаивайся. Боль чувствую, дискомфорта от неё нет.

— Это как? — шепчу.

— Я знаю, когда мне больно, — объясняет Артём. — Но могу не обращать на это внимание. Большой болевой порог. Когда болит где-то внутри, почки, например, не чувствую. Снаружи — чувствую. Мне не было плохо. Прекращай кривиться.

— Хороший мой… — шепчу машинально.

Ему не было больно. Зато мне за него очень даже…

— Юльчонок, — Артём торопит и поворачивается спиной. — Давай шустрей определяйся.

Играет мышцами, подмигивает. Крутится в разных ракурсах.

А мне жарко и влажно. Какое великолепное тело! Какой великолепный мужчина! Хочется… Да поддаться ему хочется! Чтобы он снова пошутил, а я раскинула руки и просто упала в объятия. Но делать всего этого я, разумеется, не буду. Потому что стану очередной девочкой для утех.

— Хочется! — признаюсь. — Вот смотрю на тебя и понимаю — с ума сойти как хочется!

— Чего тебе хочется? — Артём буравит тяжёлым взглядом. Рассматривает пристально, как под микроскопом.

Демонстративно зеваю.

— Смотрю на тебя и понимаю: спать так сильно хочется… — падаю на кровать и тянусь. — Давай завтра обо всём поговорим. Устала — сил нет.

Приподнимаю голову, чтобы рассмотреть реакцию.

Губы Артёма чуть дёргаются, он улыбается.

— Сучка, — шепчет с явным весельем. — Унизительно, между прочим.

— Что конкретно тебя унизило? — собираю вещи Артёма, беру его под руку и выпроваживаю от греха подальше на кухню.

— Юльчонок, — Артём тормозит в дверях, наклоняется ко мне. — Я тебя соблазнял, между прочим.

Как хочется запищать! Как хочется повиснуть у него на шее! Но вместо этого только улыбаюсь.

— Факир был пьян и фокус не удался. Смирись: просто не каждая женщина готова упасть перед тобой с раздвинутыми ногами. Я понимаю, обидно… — с демонстративным сочувствием глажу по руке, смотрю в глаза, чтобы помочь понять насмешку и эмоцию.

— Так конкретно тебя мне Маша обещала, — Артём делает грустную физиономию. — Я уже губу раскатал. Думал, повеселимся… — смеётся.

— Мне было очень весело, — снова отбиваюсь. — А тебе?

— Ты мне убила самооценку, — смотрит в глаза.

— Ничего, ты быстро восстановишь, — смеюсь. — Всё, хороший мой, я устала. Спокойной ночи.

Поддаюсь порыву и всё-таки чмокаю Тёму в щёку перед сном. Внутри фейерверк. Как же приятно к нему прикасаться!

Холод и свежесть. Ещё твёрдость. Именно такие ассоциации у меня с Тёмой. Приятно-то как!

— Это что было? — явно ощущаю, что Артём напрягается.

— Прости, — тут же делаю шаг назад. — Просто… Не знаю. Порыв такой. Поцеловать перед сном. Люди так делают, когда желают «спокойной ночи» кому-то близкому.

— А, это, — Тёма расслабляется. — Я близкий?

А вот сейчас не увернёшься.

— Мы сблизились, — признаю. — Если тебе неприятно…

— Да не, прикольно даже, — отступает. — Никто до тебя так не делал.

— Тебя никто не целовал перед сном? — ужасаюсь. — Это же… Ну, основа.

— Тебя кто целовал? — ледяной взгляд.

— Мама, — вспоминаю. — Папа иногда…

И как выкручиваться?!

— Ладно, — Артём смягчается. — Сблизились. Тоже чувствую.

Выдыхаю. Маша, блин! Как же ты сегодня была не к месту… У нас всё шло, как шло. Все были довольны, претензий предъявлять никто не собирался. А теперь буду думать постоянно, как выкручиваться и не дать Тёме понять, что что-то пошло не по плану!

— Договорить надо, — Артём тормозит, когда собираюсь уйти. — По делу.

— Если ты начнёшь снова внушать мне, что я влюбилась… — предупреждаю.

— Да я изначально знал, что ты умнее, — Артём отмахивается. — Просто проверить надо было. Манька там напридумывала…

Сажусь на диван на кухне и с любопытством слушаю про то, как Мария Александровна отчитывала Тёму. И, что самое обидное, я готова подписаться под каждым её словом. Не зря она один из лучших психологов. А у меня, видимо, на лице всё написано…

— Говорю ей, что тупит, а она ни в какую, — подводит итог Артём. — Говорит, любишь меня, души не чаешь. Сказала, если будешь из-за меня плакать, заставит жениться. И знаешь, кто нас спалил?

— Кто? — напрягаюсь.

— Бессмертный, — Артём чуть кривится. — Снял, как мы с тобой играемся у него во дворе. И нет бы просто меня шантажировать, поржать. Так нет, напридумывал себе всякого. Маньке показал.

— Нехороший человек, — киваю.

— Не переживай, мы ему отомстим, — Артём чуть ухмыляется. — Надо только момент поймать.

— Так, подожди, — соображаю. — А что Маша сделает, если я в тебя влюблюсь?

— Сказал же, жениться заставит, — Артём смотрит равнодушно.

— Жениться, значит? — смотрю ему в глаза и улыбаюсь с предвкушением, чтобы понял, что задумала пакость.

— Юльчонок? — напрягается.

— Ты теперь будешь очень хорошо себя вести, — рассказываю. — Не будешь никого задевать. Не будешь никому грубить. Будешь во всём меня слушаться…

— Это почему? — холодный голос.

— Там-там-тарам-пам-пам… — напеваю свадебный марш и улыбаюсь. — Тём, ты знаешь, что я умею плакать, когда мне это надо?

— Так, — Артём встаёт. — Ты, что ли, решила меня шантажировать?

С гордостью киваю.

— Сучка, — уголки губ чуть приподнимаются.

— У меня был хороший учитель, — парирую. — И из твоих уст звучит как комплимент.

— Я воспитал монстра, — Артём пристально смотрит.

— С волками жить — по-волчьи выть, — пожимаю плечами. — Мы закончили разговор?

Очень хочется остаться с Артёмом подольше. Поэтому бегу, чтобы он этого не понял. Но от Артёма так просто не сбежишь…

— Ещё сказать надо.

Садится на корточки, заглядывает в глаза.

— Юльчонок, серьёзно. Теперь не играем.

— Допустим, — киваю.

— Нет, не допустим, — в голосе строгость, и я вздрагиваю.

Артём смотрит прямо. Ни следа от моего весёлого и тёплого Тёмы. Теперь через его глаза на меня смотрит бездна, в голосе металл, и весь он суровый, мощный… Бескомпромиссный. Мужская мощь, которой стоит бояться.

— Повторяю, — лёд и сталь в одной фразе. Мурашки бегут по телу от ужаса. — Не играем. Не смеёмся. Меня слушаешь. Всё, что говорю, делаешь. Вопросы есть?

— Не делай так, пожалуйста, — прошу тихо. — Мне страшно.

— Так делаю, чтобы поняла, — снова холод и сталь. — Будешь понимать с первого раза — не буду делать.

Взгляд давит. Хочется спрятаться от него под одеяло.

— Артёмочка, я поняла! — тут же иду на попятную. — Не играю, не шучу, отношусь ко всему серьёзно.

— Молодец, — теплеет. — Помнишь, я тебе рассказывал про сезон экзорцизма?

— Такой период, когда у тебя появляются эмоции и ты начинаешь вспоминать всё, что тебя обижало до этого.

— Молодец, — снова тепло. — Правильно. Он наступает. Или не наступает. Сам понять не могу.

— Как это? — хмурюсь.

— Вот так, — соболиные брови чуть подаются вперёд, только этим выдавая хмурость. — Какие-то предпосылки есть. Потом отпускает. Может, оно. Может, и нет.

— И что теперь будет? — пугаюсь.

Насколько я поняла, сезон экзорцизма — это такой период, когда Артём неуправляем. И? Он сможет остаться со мной?..

— Если повезёт, то ничего, — снова равнодушный голос. — Манька просила уйти от греха подальше, но я решил, что справимся.

— Мы справимся! — подтверждаю с радостью. — Даже если тебе станет плохо…

— Меня слушаешь и не рассуждаешь, — перебивает Артём невежливо. — Что непонятно? Остался с тобой на свой страх и риск. Не хочу бросать с этими. Сам раскрою.

— Ты грубый, — пытаюсь дать отпор.

— Да я вообще не ангел, — снова сталь. — Будешь плохо себя вести — буду воспитывать.

Вздрагиваю. Таким Артёма я ещё не знаю. От него реально страшно, когда становится настолько ледяным.

— Ты меня пугаешь, — пытаюсь объяснить.

— Буду продолжать, — холодно. — Есть нормальные обстоятельства. Тогда можно играться и веселиться. Есть экстренные. В них меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренные обстоятельства. Могу нагрубить, если так не понимаешь.

— Не надо, — чувствую, что слёзы подступают к глазам. — Ты меня обидел. По-настоящему.

Внутри трясёт. Я не хочу верить, что мой Тёма может быть таким. Он говорил много гадостей, но говорил так, что я понимала — не со зла. Сейчас… Меня в детстве никогда не наказывали. А сейчас внутри первобытный, животный страх от мужчины, которого я уже начала считать самым близким человеком.

— Плачешь, что ли? — Артём буравит тяжёлым взглядом.

Киваю. Скрывать слёзы нет смысла.

— Пока не ругаю. Пока объясняю, — ледяной голос. — Прекращай реветь. Ничего плохого тебе не сделаю. Просто воспитываю. Чтобы не смела возражать, когда это не к месту.

— Я тебе собака, что ли, меня дрессировать?! — взрываюсь.

— Ты под моей защитой, — холодно и чётко, почти по слогам. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Чтобы у тебя всё было хорошо, в экстренных ситуациях меня надо слушаться беспрекословно. Сейчас экстренная ситуация, Юля.

— Я поняла, — всхлипываю. — Не поняла, чего ты от меня хочешь.

— С этого и надо было начинать, — голос теплеет. — Я даю инструкции. Ты молча слушаешь. Если надо — записываешь, чтобы запомнить. Потом выполняешь.

— Ты хочешь, чтобы я молча слушала и не возражала, — понимаю.

— Да.

— Так с этого и надо было начинать! — пищу. — А ты!

— Всё, решили, — Артём отмахивается. — Сезон экзорцизма. Ты сразу поймёшь, что оно. У меня мимика появляется. Не сильно, но в сравнении с тем, что обычно, понять можно. Начинаю злиться. Орать. Придираться по мелочам. Видишь хоть один из симптомов — сразу говоришь: «Тёма, пошёл вон». Я тогда обижусь и уйду. Всегда срабатывает.

— Что?! — ужасаюсь. — Я никогда в жизни тебе такое не скажу.

— Сказал же, без возражений, — снова каменеет, но я не реагирую так остро. И к этому начинаю привыкать. — Юлька, ты выхватишь.

— Я не смогу тебе такое сказать никогда в жизни, — пытаюсь объяснить. — Особенно в момент, когда тебе плохо. Сезон экзорцизма — это же как болезнь…

— Н-да… — Артём садится на пол, оперевшись спиной на диван. — Юльчонок, что-то ты меня сегодня разочаровываешь…

— Неудобная стала? — стараюсь, чтобы ехидство как можно чётче прозвучало в голосе.

— Пытаюсь соблазнить — не соблазняешься, пытаюсь напугать — не пугаешься. И как мне теперь тобой манипулировать?

— Никак, — подсказываю. — Давай просто договоримся.

— Слушай, — Артём оборачивается, — сама же ревёшь, когда начинаю быть строгим, — снова в голосе холод и сталь. — Чего ты сопротивляешься?

Пристальный взгляд и мой ужас внутри.

— Прекрати, — прошу и снова едва сдерживаю слёзы. — Пожалуйста, давай сойдёмся на том, что я попробую тебя не раздражать в этот момент. Просто прогнать…

— Допустим, — соглашается Артём чуть теплее. — Прогнать меня ты не сможешь. Слишком добрая. Тогда сразу зови Тима, или кто там рядом будет. Инструкции им я дам.

— Чтобы они тебя прогнали? — ужасаюсь.

— Да, — Артём кивает с пугающим спокойствием.

— Да как так?! — не могу понять. — Тебе плохо, а они…

— Не говори о том, чего не понимаешь, — перебивает Тёма. — Глупой кажешься. Ты права. Я болею. Когда человек болеет, его сажают на карантин. Чтобы обезопасить окружающих. Это нормально. Я такой. Меня надо иногда сажать на карантин. Чтобы никто не пострадал.

— Ты… — пытаюсь сформулировать и сжимаюсь от ужаса. — Ты можешь сделать мне плохо?

— Физически тебя пальцем не трону, — холодный ответ. — Психику покоцаю так, что потом даже Белкина быстро не вылечит. ПТСР придётся прорабатывать.

— ПТСР? — пытаюсь понять.

— Посттравму, — снова отмахивается Тёма. — Загугли потом, долго объяснять. Давай сойдёмся на том, что я пойду посижу на карантине, а потом вернусь адекватным.

— Да что с тобой происходит в такие моменты? — пытаюсь понять.

— Хочешь, покажу? — Тёма хитро косится. — Я как-то Машу попросил заснять на камеру, чтобы самому глянуть.

— Давай, — киваю.

Артём достаёт телефон, открывает видео.

— Чего зыришь? — сначала не узнаю голос и только потом, когда камера выхватывает Артёма, понимаю, что это он.

Немного моложе, чем сейчас. Артём вообще выглядит младше своего возраста, видимо, из-за того, что мимики нет, а там совсем мальчишка. Огромный, растрёпанный, но мальчишка.

— Опять сигареты пришёл просить?! — в голосе сталь и металл. А ещё много гнева. Тёма поворачивается и смотрит прямо в камеру. Вижу, что румянец прилил к щекам, вижу, как кривятся губы. На лице звериный гнев. Он явно не в себе. Глаза лихорадочно блестят. — Мань! Я сейчас телефон этот в окно выкину! — подходит чуть ближе, но Маша, видимо, отскакивает.

— Со Старосельцевым разберись, — смеётся.

— Старосельцев, — голос обманчиво ласковый, — что? Явился? Опять без сигарет ходишь? К нам пришёл попрошайничать? На свои ж, блядь, денег нет! Ходишь вечно, побираешься! Работать попробуй, деньги, говорят, от этого прибавляются! Может, со своими сигаретами ходить будешь!

— Костик, вали! — снова Машин смех на фоне. — У Тёмы опять обострение!

— Да Тёма вообще псих, если не заметила! — крик, от которого вздрагиваю. Артём оборачивается и снова смотрит в камеру. Взгляд, от которого мурашки бегут по коже. Там чистое безумие. А ещё… Боль. Я вижу в этом ошалевшем от эмоций, неуправляемом мужчине маленького мальчика, на которого никто не обращает внимания, и он просит его как может.

— Мой хороший, — машинально кладу ладонь Артёму на руку.

— Юльчонок, — ставит видео на паузу и косится на меня. — Ты у меня больная совсем, да? К Белкиной всё-таки отвезти? Пусть тесты свои даст, посмотрит, что у тебя с головой не так.

— Вместе с тобой проходить будем, — киваю.

— Да я уже напроходился, — глухо смеётся. — До тебя не доходит, что у тебя дома будет такой же концерт? Я тебе припомню всё. И то, как ты меня не слушалась. И как свадьбой шантажировала. И как пончики мои отдала Бессмертному. А если ты меня начнёшь жалеть, я тебе расскажу, какая ты идиотка, жёстче, чем было сегодня. Смотри, сейчас Жеке влетит.

Снова включает видео.

— Ну! — крик, от которого кровь стынет в жилах. — Иди! Что сидишь?

В камеру попадает абсолютно спокойное лицо Жени и перекошенное от гнева лицо Артёма.

— Куда? — абсолютно спокойно спрашивает его Евгений.

— К Старосельцеву своему! — рявкает Тёма. — Куда ещё? Ты же с ним постоянно курить ходишь! Он твой друг!

— Мой друг — ты, — флегматично отвечает Женя. — Тебя задело, что я с ним общаюсь?

— Да общайся, кто не даёт! — Тёма замахивается и…

Треск стола. Маша наводит камеру на разломавшуюся столешницу.

— Он твой друг, да? — кричит Тёма. — С ним ты общаешься! Как я зову выйти, так ты занят! А за этим хвостиком ходишь! Нравится тебе он! С ним веселей, да? Он же нормальный!

— Мне очень нравишься ты, — снова спокойный голос Евгения.

— Жень! — Маша на фоне. — Как ты мог?! Променял Артёма на этого зануду? Тёмочка, давай я его поругаю. А хочешь, побью?

— Мозги ему вправь! — рявкает Тёмка так, что мурашки бегут по коже. — Как под пули за него лезть — так Артём друг, как кормить с ложки, когда с Алисой поссорится — тоже Артём друг! А как Старосельцев рядом, так Артём выйди!

— Да я с ним про подарок его жене разговаривал! Он не хотел, чтобы посторонние слышали! — тоже срывается на крик Женя.

— Зашибись просто! — Артём кривится, как будто вот-вот заплачет. — Я для него посторонний. И для тебя посторонний, Мань? Да? Русским языком было сказано — сиди в машине. Так нет! Так Белкина вперёд меня полезла на толпу с битой наперевес! На Тёму всем похуй! Пусть говорит! Нам плевать на него с высокой колокольни!

В стену что-то летит.

— Ну не мою же любимую кружку! — кричит Маша. — Стены побей, всё равно ремонт в кабинете просить собираемся… Ну-ка, от шкафа брысь, он у нас один… Геракл ты комнатный! Я тебе за этот шкаф…

На видео какая-то сумятица и кулаки Артёма, летящие куда-то. Видео заканчивается.

— Ну, — смотрит на меня Тёма. — Как тебе?

Страшно? Допустим. Но больше жалко Артёма, который копит всё в себе, а потом вываливает всё так болезненно и грубо.

— Даже если тебя накроет, мы постараемся с этим справиться, — стараюсь говорить как можно увереннее. Надеюсь, что пронесёт. А если нет… Пусть будет, что будет. Поорёт и успокоится.

— Я тебе всю квартиру разгромлю, — предупреждает Тёма глухо. — А ещё могу заставить убирать. Пыль под диваном давно напрягает. На шкафу черт знает когда протирала…

— Никогда не протирала, — признаюсь. — А надо?

— Окна грязные, — продолжает Тёма. — Сейчас молчу…

— Да я осенью их мыла! — возмущаюсь.

— Для меня грязные, — продолжает Артём как ни в чём не бывало. — Сначала всё разобью тут, потом тебя же убирать и заставлю. С Жекой уже так было. Он тоже был добрый сначала и старался меня удержать и переключить. Ещё и пройдусь по тому, какой ты поросёнок. И как в такой грязи жить можно. Имей в виду, сейчас я смягчаю выражения. Накроет — матом обложу, наору, ещё и обидного чего-нибудь добавлю.

— Сам разгромишь — сам ремонт и сделаешь, — пожимаю плечами и стараюсь подавить страх. — Я давно хотела, а папа денег не даёт. А тут ты. Сделаем всё по моему вкусу…

— Всё продумала? — смотрит Тёма, и глаза теплеют.

— Да я вообще коварная, — улыбаюсь ему. — Я теперь надеюсь, что сезон экзорцизма придёт. Кухню сделаем бежевую… В комнате зелёные обои… — рассуждаю нарочито весело, чтобы Тёма не переживал.

— Н-да… — Артём чуть кривит уголок губ. — А Маша говорит, что я псих. Но ты ещё хуже. Ладно, тогда идём по плану Б.

— А есть план Б? — удивляюсь.

— Да, — равнодушно. — Стараться сдержаться, чтобы тебя, придурочную, не пугать. Манька говорит, что умею, только не хочу. Что, проверим, насколько у меня силы воли хватит?

— Проверим, — улыбаюсь.

Я буду нами очень гордиться, если у Артёма получится. Но вслух этого, разумеется, не говорю.

— Спать иди, — Тёма переключается. — Можешь лечь здесь на диване, если страшно. Мне надо поработать, укладывать не могу. Телефон оставь мне. Если маньяк напишет, я его отслежу. Давай.

Покорно отдаю телефон. Ныряю в постель, которую готовила изначально для Артёма. Нет, уже не страшно. Рядом с ним невозможно бояться. Просто не хочу терять драгоценные мгновения.

У нас так мало времени вместе. И я хочу урвать каждое.

— Улеглась? — Артём поправляет на мне одеяло так, чтобы накрывало плечи. — Удобно? Не тесно?

— Всё хорошо, — улыбаюсь. Потому что мне хорошо везде, где я с ним.

— Спокойной ночи.

Артём наклоняется и…

Запах свежести и мягкие, шершавые губы на щеке. Неуклюжий, какой-то неловкий, неумелый чмок. Как будто клюнул.

— Спи, — поднимается как ни в чём не бывало.

— И?.. — приподнимаюсь вне себя от удивления. — Тём, это что сейчас было?

— Поцеловал, — равнодушно. — Когда кто-то близкий желает спокойной ночи, надо поцеловать. Сама же научила. Юль, не тупи.

Садится за стол и открывает ноутбук.

— Я близкая?

Ловлю себя на том, что повторяю его же вопросы. Но мне важно это знать!

— Походу, — отвечает, не отрываясь от экрана. — Сама же заметила.

Киваю. Ложусь на подушку. Надо поспать. Завтра пересдача по английскому, и я к ней категорически не готова. Втайне я надеюсь, что Артём что-нибудь придумает и я сдам. Тёма всегда что-нибудь придумывает…

— Юль, — тихий голос, — ты спишь?

— Нет, — приподнимаю голову.

— Манька знаешь что ещё сказала? — спрашивает, не отрываясь от экрана.

— Что? — готовлюсь к новым потрясениям.

— Что ты очень хочешь замуж, знаешь, сколько у тебя будет детей и даже имена им придумала.

— Маша очень хороший психолог, — признаю обречённо. — С детьми она права.

— И? — Тёма оборачивается, и я вижу заинтересованность в глазах.

— Три или больше, — признаюсь. — Всегда хотела большую семью.

— Прикольно, — ухмылка уголком губ. — И имена придумала?

— Девочку назову Полина, — отвечаю уверенно. — Очень нежное имя. Я его ещё лет в двенадцать придумала. Полечка. Поля.

— А если мальчик? — глухой вопрос.

— С мальчиком сложнее, — вздыхаю. — Мне всегда казалось, что я буду так сильно любить его отца, что захочу назвать сына его именем. Если бы я вышла замуж за Дениса, у нас был бы Денис Денисович…

— Фу, — Тёма очень демонстративно изображает отвращение на лице. — Ужасное имя.

Согласна. Артём Артёмович мне теперь кажется идеальным вариантом. Но он будет только в моих мечтах.

— А замуж? — Тёма буравит взглядом. — Хочешь? Белкина сказала, что самореализация, работа тебе нафиг не сдались. Хочешь сидеть дома, варить борщи и воспитывать детей.

— Это было раньше, — признаю. — Глупо?

— Нет, — глухой голос. — Нормально. Если тебе это всё нравится и мужик нормальный.

— Я раньше этого очень хотела, — улыбаюсь, вспоминая, какой я была наивной. — Казалось, что это и есть счастье. Сильный мужчина рядом. Я дома навожу уют, готовлю ужин, занимаюсь детьми. А вечерами мы все вместе проводим время. Читаем детям книжки, играем с ними. Гуляем по выходным. Счастливая семья. Мы с мужем любим друг друга. Одни цели, одни планы, один взгляд на жизнь…

Задыхаюсь от эмоций. Я так всего этого хотела! И в Дениса, наверное, вцепилась, потому что брак с ним приблизил бы меня к моей мечте.

— А теперь чего хочешь? — Артём буравит взглядом.

— Не знаю, — качаю головой. — В голове такой сумбур. Пусть история с маньяком закончится, потом подумаю.

Снова ложусь на подушку. Боже, какой бардак внутри. Замуж? После того, что узнала про Дениса? Да разве только за Артёма! Он хоть честный. Детей? Да, я хочу детей. Сидеть дома, варить борщи? А может, не в этом счастье? Маша — отличный специалист, но она замужем и ждёт ребёнка. Выглядит очень счастливой. И при этом так сильно помогает людям. Я бы тоже так хотела. А Ксюша? У неё двое детей, любимый муж, она отличная хозяйка. Но ещё занимается любимым делом.

Я бы тоже так хотела. Да, иметь дело, которое нравится, и при этом приносит деньги. Только что мне нравится? Не хочу абы что. Хочу приносить пользу, хочу кому-то помогать. Точно не мой маркетинг. Что-нибудь такое очень интересное, чтобы захватило с головой. И я чувствовала, что делаю это не зря.

— Юльчонок, не дури, — холодный, равнодушный голос. — Будет у тебя классный мужик. И дети. Будешь кормить мужа пончиками, сидеть за его спиной и сможешь быть наивной. Такая, как ты, только замуж. А то я начинаю бояться, что без защиты не выживешь.

— Это было предложение руки и сердца? — смеюсь.

Флиртую с ним? Ну да, флиртую. Он сам даёт поводы.

— Не тупи, — серьёзный взгляд и сталь в голосе, от которой мурашки. — Какой из меня муж? Сказал же — нормальный мужик будет. Спи.

Отворачивается. А у меня такая боль внутри. Умеешь ты, Тёма, обламывать! Плакать хочется. Но я не заплачу. Сама же знала, что с ним без вариантов. Тут только принимать реальность такой, какая она есть. И Артёма вместе с ней.