Глава 26.4

Следующие три часа я занималась исключительно важными делами: проверила свежий отчёт по Олвину, убедилась, что амулет Сейры записали как возвращённый владелице, и пять минут объясняла дворцовому писцу, почему «неизвестный №412» не может остаться окончательным обозначением человека. После этого дошла до крыла, где под охраной держали Рилет, Рокси, Брута, Горста и теперь ещё Феордана.

Рилет встретила меня у решётчатой двери.

— Ну?

— Что?

— Ты несколько часов провела с королём и вернулась с лицом человека, которому сообщили либо государственную тайну, либо предложение руки и сердца. Учитывая короля, оба варианта одинаково неприятны.

— Ничего из перечисленного.

— Значит, хуже.

Внутри Рокси раскладывала карты, Брут спал в кресле, а Феордан сидел у стены с таким видом, будто королевская камера была просто ещё одним неудобным постом. Рядом устроился Горст и с неожиданным для его обычной угрюмости интересом расспрашивал его о комплексе Нилрема.

— А нижний уровень ты видел? — спросил он как раз в тот момент, когда я вошла. — Где людей держали до подключения?

— Видел часть, — ответил Феордан.

— И эти железные контуры вокруг помещений?

— Тоже.

— А самого Нилрема до штурма?

Кажется, Горст впервые за всё время действительно нашёл тему, способную занять его надолго.

— Нас выпускают? — спросила Рокси.

— Пока нет.

— Тогда правду про «кузину» я получу завтра.

Вот и ещё один долг.

— Получишь.

Она внимательно посмотрела на меня, но давить не стала. Рилет дождалась, пока мы отойдём чуть в сторону.

— Каллан жив?

— Да.

— Король его не казнил за плохое настроение?

— Нет.

— Вы поссорились?

— Нет.

Она посмотрела на мою руку.

— Тогда почему ты уже третий раз поправляешь рукав, который и так лежит идеально?

Я перестала его трогать.

— Рилет.

— Молчу.

Она продержалась несколько секунд.

— Но потом расскажешь.

Я ушла, пока обещание молчать не закончилось окончательно.

В комнате для меня уже приготовили ванну. Я вымыла волосы, сменила одежду, ещё раз обработала ссадину на щеке, хотя та почти не беспокоила, и попросила чай. Выпила половину, зачем-то открыла окно, через минуту закрыла его обратно и дважды перечитала короткую копию распоряжения о возобновлении Турнира, не запомнив почти ни слова.

На третий раз профессиональная часть мозга окончательно устала наблюдать за этим спектаклем.

Каллан сказал, что любит меня — факт. Я уже несколько часов избегала разговора с ним — тоже факт. Можно было объяснить это необходимостью подумать, и в каком-то смысле так оно и было.

Но существовала версия проще. Я просто трусила.

И, судя по поведению, именно она лучше всего соответствовала имеющимся данным.

Я нашла его сама.

Он стоял в конце коридора у окна, уже без доспеха, в простой тёмной рубашке. Видимо, тоже проиграл битву с дворцовыми лекарями. Одна рука лежала на подоконнике. Другой он держал свёрнутый ремень от ножен, который ему явно запретили носить.

— У тебя есть минута? — спросила я.

— Да.

— Идём.

Он не спросил куда.

Мои покои находились через два поворота. Я впустила его, закрыла дверь и только после этого поняла, что совершенно не подготовила первую фразу.

Криминалист. Тридцать пять лет. Сотни допросов. Тысячи разговоров с людьми, которым хотелось быть где угодно, только не передо мной.

И ни одного протокола на случай, если мужчина сначала сообщает королю, что любит тебя, а уже потом — тебе. У системы МВД обнаружился досадный пробел.

Каллан ждал.

— Значит, любишь? — спросила я и тут же мысленно поздравила себя с вершиной речевого мастерства.

— Да.

— Очень содержательно.

Он чуть приподнял бровь.

— Ты хотела подробностей?

— Для начала меня интересует порядок уведомления. Король, потом я? У тебя всегда такая система приоритетов?

Каллан мельком посмотрел на дверь.

— Я не планировал говорить ему.

— Но сказал.

— Да.

— А мне, видимо, полагалась официальная копия позже?

Он замолчал, и язвительность сразу потеряла часть удовольствия.

— Я сам не был готов это сказать, — произнёс Каллан.

Я выдохнула. Вот и попробуй нормально злиться на человека, когда он внезапно отвечает без защиты.

— А сейчас готов?

— Уже сказал.

— Конечно. Великолепное признание. Особенно место выбрал удачно: король, семейная драма, государственная безопасность. Очень интимно.

— Ты хочешь, чтобы я повторил?

Он спросил совершенно серьёзно, и я не выдержала — рассмеялась. Уже не нервно, а по-настоящему. Вместе со смехом наконец ушло напряжение, которое я таскала с собой от той двери.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас. И желательно в следующий раз без монарха в качестве свидетеля.

Каллан кивнул с таким видом, будто это было вполне разумное требование.

И снова ничего не потребовал. Это почему-то оказалось сложнее, чем если бы требовал.

Я подошла ближе.

— Я не знаю, люблю ли тебя, — сказала я. После его признания слова звучали почти жестоко, но врать было бы хуже. — Я хочу, чтобы ты был рядом. Хочу тебя. Доверяю тебе больше, чем думала возможным после всего, что произошло. И всё ещё боюсь того, что внутри тебя.

Каллан выдержал мой взгляд.

— Я тоже его боюсь.

Без обещаний, что всё будет хорошо. Без попытки убедить меня, что демон больше никогда не выйдет. Просто правда.

И почему-то именно она добила остатки моей осторожности.

Я шагнула вплотную и положила ладонь ему на грудь. Под тканью сердце билось быстрее обычного. Каллан едва заметно напрягся, но не коснулся меня.

— Ты сейчас серьёзно собираешься ждать отдельного письменного разрешения?

— Пытаюсь понять, чего ты хочешь.

— Я только что сказала.

— Ты сказала много всего.

Я посмотрела на него секунду и внезапно устала от разговоров.

— Тогда вот уточнение.

Схватила его за ворот рубашки, потянула к себе и поцеловала. На этот раз он ответил почти сразу.

Первое мгновение Каллан ещё не двигался, оставляя мне пространство для отступления, но я сама прижалась ближе. Тогда его ладонь легла мне на талию, притянула осторожно, почти вопросительно, и поцелуй стал глубже.

На этот раз вокруг не было патрулей, крови на камне или необходимости кому-то что-то доказывать. Я сама привела его сюда и сама заперла дверь. Этого было достаточно.

Каллан целовал меня медленнее, чем прежде. Его рука скользнула по спине поверх платья, задержалась между лопатками, и я сама направила её ниже.

— Вот так.

Он понял сразу.

Я провела ладонью по его груди, потянулась под край рубашки и случайно задела бок. Каллан резко втянул воздух.

— «Царапина»? — спросила я, отстранившись ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Я не говорил, что не болит.

— Ты говорил, что всё в порядке.

— Это другое.

— Нет. Это медицинская разновидность вранья.

Угол его рта дрогнул.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

Разумеется, улыбался.

Я осторожно потянула рубашку вверх, обходя свежую повязку. Под пальцами открывались синяки, старые шрамы, следы последних дней — тело человека, который слишком давно привык считать повреждения обычной частью жизни.

На секунду поверх этого образа наложился другой: серебристо-белые глаза, чужой голос, те же руки, двигающиеся с нечеловеческой скоростью.

Я остановилась.

Каллан сразу заметил и убрал руки с моей талии.

— Алиса?

Я посмотрела на него внимательнее. На знакомое лицо, тёмные глаза, спокойное ожидание. Потом снова на его руки.

Те же самые.

Но сейчас — его.

— Подожди секунду.

— Хорошо.

Мне понадобилось совсем немного времени. Не чтобы перестать бояться — страх никуда не делся и вряд ли должен был исчезнуть по команде. Просто чтобы напомнить себе, кто сейчас стоял передо мной и кто именно принимал решение.

Я снова положила ладонь ему на грудь.

— Всё.

На этот раз первой притянула его обратно к себе.

Страх не исчез, и я не собиралась делать вид, что должен. Я могла хотеть Каллана и одновременно помнить, чем он способен стать. Одно не отменяло другое. С Дамиэном я уже проходила удобную схему, в которой чувство автоматически требовало доверия, а доверие — отказа от сомнений. Второй раз я в такую конструкцию не собиралась.

Я сама приблизилась к Каллану и снова коснулась его.

— Теперь можно.

Он провёл ладонью по моей талии осторожнее, чем раньше, и я почти сразу усмехнулась.

— Только не настолько.

— Ты только что сказала…

— Я сказала «можно», а не «обращайся со мной как с хрустальной вазой».

— Вазы обычно не спорят.

— Значит, тебе попадались скучные вазы.

Он тихо рассмеялся у моего виска, и остаток напряжения наконец стал чем-то другим — тёплым, живым, почти лёгким.

Дальше мы уже меньше разговаривали. Одежда постепенно оказалась на стуле и возле кровати; застёжка платья зацепилась за волосы, я дважды напомнила Каллану о повязке, а когда он всё-таки потянулся слишком резко, получила повод шлёпнуть его по руке. Он только хмыкнул и в следующий раз двигался осторожнее.

Впервые я смотрела на него не как на раненого, которого нужно осмотреть, и не как на человека, от которого следует ждать опасности. Под пальцами были плечи, тёплая кожа, старые светлые шрамы, напряжённые мышцы живота и следы последних дней. Я знала, что часть этого тела когда-то переставала ему принадлежать, но сейчас чувствовала совсем другое: как он замирает от моего прикосновения, как дыхание становится глубже, как внимательно он следит не за каждым моим словом, а за самой реакцией.

Когда его губы коснулись моей шеи, я запрокинула голову и притянула его ближе. Ладонь прошла по спине, задержалась на бедре, и Каллан изменил движение в тот же момент, когда почувствовал моё напряжение. Не остановился испуганно и не превратил близость в бесконечный допрос — просто понял.

Так было и дальше. Иногда я сама задавала темп, иногда позволяла ему вести; перехватывала его руку, если хотела иначе, или приближалась сильнее вместо ответа. Каллан принимал эти движения так же естественно, как я принимала его.

Наверное, именно поэтому всё постепенно перестало ощущаться как проверка. Между нами не было одного большого решения, после которого согласие считалось выданным навсегда. Были десятки маленьких — его и моих, сменяющих друг друга настолько естественно, что в какой-то момент я перестала их считать и просто позволила себе быть рядом с ним.

В какой-то момент я перестала отслеживать, кто из нас сделал следующее движение первым. Каллан оказался ближе, его губы снова нашли мои, а ладонь скользнула по бедру медленно, уже без прежней осторожности. Я ответила так же прямо, притянув его к себе.

Остатки одежды стали мешать окончательно.

— Бок, — напомнила я, когда он попытался повернуться привычным движением.

— Помню.

— Очень надеюсь.

Он усмехнулся мне в губы, и через секунду мне стало уже не до разговора.

Мы перебрались на кровать осторожнее, чем хотелось обоим. Рана Каллана сама решила распределение ролей: стоило ему попытаться перенести вес на больную сторону, как я тут же заставила его лечь обратно.

— Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— У тебя лицо сказало.

— Моё лицо сейчас занято другим.

Проверить это утверждение он не дал.

Я оказалась сверху скорее из практических соображений, но очень быстро поняла, что мне нравится и другое — его взгляд, руки на моих бёдрах и редкое ощущение, что именно я определяю, насколько близко подпущу его сейчас.

Каллан не торопил. Только следил за мной, пока я сама не сократила оставшееся расстояние.

На этот раз никакого страха не пришло.

Было тепло его кожи, сбившееся дыхание и моё собственное совершенно ясное желание продолжать.

В какой-то момент я перестала понимать, где заканчиваются осторожность, шутки и необходимость помнить о его ране и начинается что-то другое.

Каллан оказался рядом, слишком близко для мыслей и слишком знакомо для страха. Я чувствовала тепло его кожи, дыхание у виска, тяжесть ладони на бедре и собственное тело, которое больше не спрашивало разрешения у головы на каждое движение. Когда он попытался привычно повернуться, я сразу удержала его за плечо.

— Даже не думай.

— Я ничего не сделал.

— Именно поэтому пока жив.

Он тихо рассмеялся, но спорить не стал. В итоге я оказалась сверху, и сначала это было просто удобнее для его раны. Потом перестало иметь значение, почему именно.

Каллан смотрел на меня молча. Без той жадной уверенности, которую я когда-то принимала за признак желания. Он не пытался присвоить следующий момент заранее, и от этого мне самой захотелось отдать ему больше.

Не потому, что он заслужил награду. Не потому, что сказал правильные слова. Просто потому, что я хотела.

Я позволила себе закрыть глаза.

Дальше всё стало странно простым. Его руки, мои пальцы на его плечах, тепло между нами, короткие выдохи, смятые простыни и необходимость время от времени помнить, что человек подо мной всё-таки ранен и совершенно не умеет обращаться с этим фактом разумно.

В какой-то момент я перестала следить даже за этим.

Осталось только ощущение близости — не резкой, не требующей доказательств, а почти тихой. Я давно не подпускала человека туда, где нельзя спрятаться за сарказмом, работой или правильно выбранной дистанцией. С Дамиэном я когда-то сделала это слишком легко и потом долго училась воспринимать собственное доверие как улику против самой себя.

Сейчас всё было иначе. Не безопаснее. Я уже не верила в такие гарантии. Просто это решение принадлежало мне.

Я снова позволила мужчине увидеть меня без защиты и сама осталась рядом, когда могла отступить.

Когда всё стихло, Каллан не сказал ничего. Только провёл ладонью по моей спине, медленно, почти рассеянно, и я неожиданно поняла, что не хочу немедленно отодвигаться. Я лежала рядом, слушала его дыхание и думала, что однажды уже поверила человеку настолько сильно, что почти погибла вместе с этой верой.

Теперь я делала это снова. Не так слепо. Не так безусловно. Но всё равно делала.

Я очень надеялась, что на этот раз мне не придётся об этом пожалеть.

Я продолжала лежать рядом, слушая его дыхание. Повязка осталась на месте, что после знакомства с отношением Каллана к собственным ранам уже тянуло на медицинское чудо. Он смотрел в потолок, а я провела пальцем по старому шраму на его предплечье.

— Я всё ещё тебя боюсь, — сказала я.

Каллан повернул голову.

— Знаю.

— И это не обещание навсегда. Сегодня всё хорошо, завтра я могу решить, что связалась с демонически одержимым идиотом и пора бежать в противоположную сторону.

— Тоже знаю.

Я нахмурилась.

— Очень раздражает, когда ты так разумно реагируешь на мои попытки осложнить тебе жизнь.

— Могу уйти.

Пальцы на его руке сжались быстрее, чем я успела придумать язвительный ответ.

— Нет. Вот этого как раз не надо.

Каллан замер, но уточнять не стал. За что получил ещё один внутренний штрафной балл за безупречное поведение в неподходящий момент.

Я помолчала. Сказать «люблю» всё ещё не могла и не собиралась выжимать из себя слово только ради красивой симметрии. Зато другое знала совершенно точно.

— Сегодня останься.

Он посмотрел на меня внимательно, но не попытался превратить «сегодня» в «завтра», «навсегда» или обещание, которого я не давала.

— Хорошо.

— И если ночью решишь, что рана внезапно исцелилась и можно куда-нибудь героически идти, я тебя привяжу.

— Учту.

— Это была не шутка.

— Я понял.

Вот теперь можно было спать.

Я устроилась удобнее, всё ещё держа его за руку, и заснула раньше него.

И впервые после Дамиэна проснулась не от того, что рядом с мужчиной небезопасно.

Меня разбудили фанфары. Сначала я не поняла, где нахожусь. Потом ощутила чужое тепло справа, собственную ногу поверх одеяла и равномерное дыхание Каллана.

Фанфары с площади прозвучали снова.

— Турнир, — пробормотала я.

— Да.

Каллан уже не спал.

— Ненавижу людей, которые просыпаются раньше меня.

Через час я ненавидела его заметно сильнее.

Дворцовый лекарь сменил повязку и мрачно сообщил:

— Физически сражаться вы сможете. Но сильный удар, падение или резкий поворот почти наверняка снова откроют рану. И в следующий раз последствия могут быть серьёзнее.

— Да, я понял. Вы повторяетесь, —сказал Каллан и потянулся за ремнём.

Я забрала его раньше.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Алиса.

— Ты сегодня не дерёшься.

— У меня бой.

— Уже нет.

Взгляд стал тяжёлым.

— Это решаю я.

— Тогда реши правильно.

Он протянул руку за ремнём. Я не отдала.

— Каллан, ты второй день ходишь с открывающейся раной между рёбрами и воспринимаешь отсутствие немедленной смерти как медицинское заключение. Мне надоело обсуждать это так, будто у нас две равноценные позиции.

— Я могу выйти на арену.

— Можешь. А потом снова порвать шов, получить удар в живот и закончить Турнир на операционном столе. Поэтому снимайся.

— Нет.

Я подошла почти вплотную и посмотрела ему в глаза.

— Да.

Несколько секунд он молчал. Я впервые не пыталась смягчить приказ шуткой, оставить ему красивый выход или сделать вид, будто просто советую. Мне было всё равно, понравится ему тон или нет.

— Ты не выйдешь на бой, — повторила я. — На этот раз просто сделай, как я сказала.

Каллан долго смотрел на меня, потом выдохнул и опустил руку.

— Хорошо.

Я даже не сразу поверила.

— Хорошо?

— Я снимусь.

— Вот и прекрасно.

— Не привыкай.

— Поздно.

Он покачал головой, но ремень больше не потребовал.

И только тогда я поняла, что впервые Каллан уступил мне не потому, что я доказала что-то до последней запятой. Просто увидел, насколько для меня это важно, и прогнулся.

Мне понравилось это немного больше, чем следовало.

К арене нас провели через королевский проход под охраной. Рилет, Рокси и Горст остались во дворце; Рокси велела передать Бруту, что если он умудрится погибнуть без неё, она найдёт способ убить его потом.

— Это она сказала? — спросил Брут.

— Почти.

— Про «убить потом»?

— Дословно.

Он удовлетворённо кивнул.

Феордан и Брут тоже оставались под стражей: их вывели только ради боёв и после должны были вернуть во дворец. Для публики всё выглядело как усиленная охрана после раскрытой измены. Мы знали, что ещё вчера одного пытались превратить в управляемого солдата, а второго использовали как приманку для демона.

Арена гудела сильнее прежнего. Скандал ничуть не мешал ставкам: слухов уже хватало, чтобы обсуждать заговор, но недостаточно, чтобы перестать покупать мясо и спорить, кто кому первым сломает руку.

Каллан сел рядом со мной в королевском секторе — без меча и доспеха, что выглядело почти неприлично. После нескольких снятий и пересмотра сетки утренние бои прошли быстро. Каллан официально отказался от своего места, и к полудню осталось четверо.

Феордан вышел против бойца Силеруса.

Имени я так и не узнала. За неделю вокруг него успели построить целую легенду, но на деле он оказался просто очень сильным бойцом: быстрым, точным, хорошо работающим ногами и коротким тяжёлым копьём.

Против Феордана этого оказалось мало.

Первый выпад бывший капитан пропустил на полшага, тут же перехватил древко и сломал стойку противника одним движением. Ещё через несколько секунд копьё лежало на песке, а его хозяин — рядом. Феордан даже не выглядел разогревшимся. Просто каменная стена, которая внезапно решила ударить в ответ.

Судья поднял жезл под рёв трибун.

— Силерус сейчас очень счастлив? — спросила я.

— Нет, — сказал Каллан.

— Прекрасно.

Брут вышел следующим. Без Рокси он на секунду посмотрел в сторону служебного прохода, где она обычно стояла, потом перестал искать.

Его соперник явно готовился: держал дистанцию, работал по ногам, не лез под руки. Брут позволил ему несколько раз попасть, будто проверял, стоит ли вообще воспринимать происходящее всерьёз, а потом просто пошёл вперёд.

Первый же захват сломал всю красивую тактику. Через несколько мгновений противник оказался за красной линией, а Брут спокойно вытер кровь с рассечённой брови.

Без драмы. Без героического превозмогания. Просто ещё один человек выяснил, что Брута недостаточно изучить — его надо ещё суметь остановить.

Жезл поднялся второй раз, и глашатай вышел в центр круга.

Шум начал спадать волнами.

— Финальный бой Великого турнира! — голос глашатая прокатился по трибунам. — Через четыре часа! Брут из Красной Берлоги! Против Феордана — каменного гиганта!

Арена сорвалась с цепи. Люди вскочили целыми рядами, кто-то свистел, кто-то орал имена бойцов, кто-то уже размахивал кошельком над головой. Букмекеры у нижних проходов едва успевали менять коэффициенты, мальчишки со ставочными квитанциями носились между секторами, а вокруг нас одновременно спорили о весе Брута, возрасте Феордана и том, правда ли он когда-то убил медведя голыми руками.

— Медведи снова в деле, — сказала я.

Каллан смотрел вниз, на арену, и только тогда я заметила движение справа. Арториус уже стоял в ложе.

Я даже не поняла, когда он появился. Король не позвал глашатая и не потребовал тишины. Просто поднял руку — этого хватило.

Шум начал оседать волнами, пока огромная арена почти полностью не стихла.

Арториус оглядел трибуны.

— Великий турнир заканчивается не тогда, когда остаётся один победитель, — произнёс он. — Он заканчивается тогда, когда двое лучших выходят на песок и вся страна видит, кто из них достоин остаться последним.

По трибунам прошёл гул.

— Сегодняшний финал будет посвящён памяти императора Лунной империи Джулиуса Третьего, чья смерть стала утратой не только для его народа. Пусть последний бой этого Турнира станет достойным завершением дня, в который мы вспоминаем правителя, много лет державшего равновесие между нашими государствами.

Формулировка была безупречно государственной. Ни слова о подозрениях, Дамиэне или том, насколько своевременно умер Джулиус. Только память. Достоинство.

И двадцать тысяч человек, которым дали повод кричать ещё громче.

Арториус опустил руку. Арена взорвалась во второй раз.

Уже не просто азартом. Люди ревели стоя, стучали каблуками по камню, выкрикивали имена бойцов и Джулиуса вперемешку. Букмекеры немедленно подняли новые доски, будто даже государственный траур можно было перевести в коэффициенты.

У одного выхода стоял Феордан, уже окружённый гвардией, неподвижный и тяжёлый, будто полуфинал вообще не стоил ему усилий. У другого Брут вытирал кровь с брови полотенцем и выглядел человеком, которому через четыре часа предложат попробовать сдвинуть гору.

Я посмотрела на Каллана.

— Кто победит?

Он молчал дольше обычного.

— Каллан?

— Не знаю.

Я снова посмотрела вниз. Если даже он не знал, ставки действительно имели смысл.

Трибуны ревели всё громче, коэффициенты на досках менялись почти каждую минуту, а финал только что перестал быть просто боем за победу.

Через четыре часа вся Артория будет смотреть, кто из этих двоих останется стоять.

Конец двадцать четвертой главы.Товарищи, мы на финишной прямой! 27 глава - последняя (ну еще есть эпилог!)