Глава 26.3

Когда секретарь ушёл, в комнате стало заметно тише.

Не потому, что он шумел. Просто вместе с ним исчез протокол. Всё сказанное дальше уже не должно было превратиться в строку государственного архива.

Арториус остался у стола.

Я ждала, что он тоже уйдёт или позовёт следующего человека. Вместо этого король посмотрел на Каллана, потом на закрывшуюся дверь и снова на Каллана.

Пауза затянулась.

Он явно хотел что-то сказать. И, кажется, впервые за весь разговор не мог подобрать правильную форму.

Каллан это тоже заметил. Медленно опёрся на локоть, собираясь подняться.

— Не надо, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Что именно?

— Делать вид, что ради разговора с королём тебе обязательно нужно сидеть.

— Я не делаю вид.

Он всё-таки приподнялся ещё немного.

— Каллан.

— Я почти лежу.

— Ты почти снова разойдёшь себе шов.

— Большая часть меня всё ещё касается кушетки.

— Потрясающий диагностический критерий.

Он едва заметно усмехнулся и всё же опустился обратно.

Арториус наблюдал за нами с выражением, которое я не смогла сразу разобрать. Не раздражение. Не удивление. Скорее человек смотрел на что-то непривычное и никак не решал, имеет ли право в это вмешиваться.

И тут я поняла. Он не задержался случайно. Он хотел поговорить с Калланом.

Не с сэром де Верном. Не с носителем демона. Не с человеком, который только что привёл королевскую гвардию в тайный комплекс.

С сыном.

И, судя по тому, как долго Арториус молчал, понятия не имел, как начать.

Разговор о Дамиэне касался меня. Разговор между королём и его внебрачным сыном — уже нет.

— Я подожду снаружи, — сказала я и поднялась.

— Останься.

Каллан произнёс это тихо.

Не «нужно». Не «я хочу, чтобы ты услышала». Одно слово.

Я посмотрела на него. Он не отводил взгляда. Арториус тоже ничего не сказал. Почему-то это оказалось важнее, чем если бы король сам попросил меня остаться.

Я вернулась не в кресло, а села на край кровати рядом с Калланом, оставив между нами небольшое расстояние, чтобы случайно не задеть его бок.

Арториус ещё несколько секунд стоял, будто само решение сесть требовало от него больше усилий, чем любой приказ за сегодняшний день. Потом взял кресло у стола, чуть придвинул его к кровати и опустился напротив.

Расстояние между ними стало меньше. Не настолько, чтобы это можно было принять за близость. Но уже недостаточное для официального разговора через половину комнаты.

Каллан лежал рядом со мной, Арториус сидел напротив, и я вдруг особенно ясно почувствовала нелепость собственного положения. Свидетель при семейном разговоре, которого эта семья не умела вести.

Несколько секунд они молчали, и я вдруг заметила ещё одну странность: Арториус по-прежнему обращался к нему на «вы». Так, будто титул, расстояние и годы отсутствия можно было удержать одним местоимением.

— Нилрем сказал, что я знаю о вашей печати не всё, — наконец произнёс он.

— Он был прав.

Каллан смотрел не на отца, а на собственную руку.

— Печать не создала то, что во мне.

— Это я знаю.

— Нет. Вы знаете, что Капитул поставил ограничитель после первых происшествий. Но не знаете, что было раньше.

Арториус не перебивал, и Каллан начал рассказывать про кладовую.

Без лишних подробностей, почти сухо. В его голосе не было ребёнка — взрослый мужчина последовательно восстанавливал старое происшествие, как будто речь шла не о нём самом.

Ему было семь или восемь. Когда в дом приезжали люди от двора, мальчика старались убрать подальше от основной части дома: отправляли к дальним слугам, прятали в хозяйственных помещениях. В тот раз его заперли в каменной кладовой под лестницей и пообещали выпустить, когда гости уедут.

Потом о нём забыли.

Каллан стучал в дверь, кричал, пытался выбить её плечом. Снаружи постепенно стих дом, потом стало темно. Именно тогда он впервые услышал голос.

Я уже знала эту историю. Каллан рассказывал её мне в закрытом дворе, незадолго до того, как Нилрем превратил наш разговор о насилии и выборе в часть своей ловушки. Но сейчас те же события звучали иначе. Тогда Каллан говорил со мной, потому что считал, что я имею право знать, рядом с кем остаюсь. Теперь он рассказывал всё человеку, из-за которого самого ребёнка когда-то пришлось скрывать от чужих глаз.

Когда Каллан закончил, Арториус некоторое время молчал.

До этого он держал дистанцию почти безупречно: «вы», «ваша печать», «что вы знали». Но сейчас взгляд короля задержался на сыне дольше обычного, и что-то в этой выстроенной за годы форме дало трещину.

— Я не приказывал запирать тебя, — сказал он.

«Тебя».

Не «вас».

Похоже, Арториус сам заметил это только после того, как слово уже прозвучало. Лицо его почти не изменилось, но назад к прежней форме он не вернулся.

Каллан наконец поднял глаза.

— Я знаю.

— Откуда?

— Потому что дед подробно рассказывал, что именно ты требовал.

В голосе Каллана впервые появилась жёсткость.

— Не показывать меня людям двора. Не допускать слухов. Не давать повода связать де Вернов с королевской семьёй. Эдгар решил, как это выполнить.

Арториус сжал пальцы на подлокотнике.

— Я требовал тайны, — сказал он, и впервые за весь разговор в голосе прозвучало настоящее волнение. Не королевское раздражение, не недовольство нарушенным приказом — почти резкое желание отделить собственное решение от того, во что его превратили.

Каллан поднял на него глаза.

— А дед требовал безупречной тайны. И безупречной репутации Дома.

Что-то изменилось в его голосе. До этого он рассказывал о детстве почти бесстрастно, словно разбирал чужое дело. Теперь в словах появился металл.

— Это не одно и то же, — быстро сказал Арториус.

— Для ребёнка в кладовой разница небольшая.

Последние слова Каллан произнёс тихо, но я впервые услышала в них неприкрытую ненависть. Не к Арториусу. Даже не к людям, которые забыли открыть дверь.

К деду. К человеку, который сумел превратить существование собственного внука в угрозу семейной репутации и, похоже, считал любую жестокость приемлемой.

Я не знала, имеет ли право моё присутствие делать ситуацию ещё тяжелее. Каллан сам попросил остаться. Этого хватало.

— Я не знаю, что именно сказал ему, — продолжил он. — Голосу. Не помню слов. Помню, чего хотел. Чтобы дверь больше никогда не могла удержать меня. Чтобы никто не мог запереть. Чтобы я был сильнее людей снаружи.

— И цена?

— Тоже не помню точно. Он мог брать тело, когда мне страшно умереть. Когда я достаточно зол, чтобы хотеть всё сломать. Возможно, условие звучало иначе. Мне было восемь.

Арториус закрыл глаза на секунду.

— После этого дверь вырвало?

— Вместе с петлями и частью камня.

Я вспомнила серебристо-белые глаза во дворе, скорость, которой человеческое тело не должно иметь, и двенадцать людей на камнях.

Арториус тоже видел часть этого. Но не всё.

— Вчера, — сказал Каллан, — я открыл ему сам.

Король поднял взгляд.

— Что?

— В закрытом дворе Нилрема. Когда Алису прижали, Брута ранили, а меня проткнули копьём. Он хотел выйти. Я сказал: «Бери».

На лице Арториуса впервые проступил страх, но почти сразу поверх него вернулась привычная собранность. Он смотрел на Каллана уже не только как отец, которому только что напомнили, насколько близко сын подходил к смерти. Взгляд стал тяжелее, расчётливее: король явно складывал в одну картину риск, силу и степень контроля.

— Ты добровольно открыл ему доступ к силе.

— Да. Но не отдал всё тело. Я оставался внутри.

— И убил двенадцать человек.

— Да.

Каллан не стал добавлять, что они собирались убить нас, и не переложил ответственность на демона.

— Потом я остановился сам, — сказал он. — До того, как ударил Брута.

Арториус медленно провёл рукой по подбородку.

— Значит, ты способен открыть доступ сознательно, использовать его силу и закрыть обратно.

— Пока — да.

В этом «пока» Арториус задержался дольше, чем на остальных словах. Я почти видела, как он взвешивает обе стороны: человека, который может стать катастрофой, и человека, который уже доказал, что способен эту катастрофу остановить.

— Сегодня он снова говорил через тебя.

— Предлагал силу.

— И ты отказался.

— Да.

— Потому что боялся потерять контроль?

Каллан посмотрел на него.

— Потому что он мне не был нужен.

Арториус замолчал.

Кажется, именно этот ответ встревожил его сильнее остальных. И одновременно дал ему больше оснований для надежды.

Арториус некоторое время молчал.

— Есть ещё одна вещь, — сказал Каллан.

Я сразу поняла, какая, и внутри неприятно сжалось. Он мог этого не говорить. Между нами этот разговор уже состоялся, и повторение ничего не исправляло.

Каллан посмотрел на меня.

— В Карн-Думе я принудил Алису к поцелую.

Арториус перевёл взгляд на меня, затем снова на сына.

— Под влиянием демона?

— Да. Но это не оправдание. Она не соглашалась, а я использовал силу и не остановился. Ответственность моя.

На лице Арториуса появилось выражение понимания — слишком аккуратное, почти служебное. Я видела, что сам поступок его задел куда меньше, чем всё сказанное до этого. Для короля, впервые увидевшего меня сегодня, это была неприятная подробность поведения внебрачного сына, не более. Он просто знал, как положено реагировать.

Странно, но меня это даже не обидело.

Каллан и не ждал от него осуждения. Кажется, вообще ничего не ждал. Он просто вытаскивал наружу всё, что годами носил внутри, одно за другим, будто решил закончить этот разговор без последней запертой двери.

— И вы после этого остались рядом с ним? — спросил Арториус.

— Да.

— Значит, вопрос между вами решён?

Я немного подумала.

— Не забыт. Но проговорён. И с тех пор он соблюдает то, о чём мы договорились.

Арториус коротко кивнул, принимая ответ без дальнейшего интереса. Каллан не посмотрел на меня, но напряжение в его плечах стало чуть меньше.

Я почувствовала, как собственное сердце начинает биться быстрее, и мысленно выругалась. Ещё ничего романтического не происходило. Мы обсуждали насилие перед королём, а организм почему-то решил выбрать именно этот момент для эмоциональной самодеятельности.

Арториус поднялся и прошёл к окну.

— Капитул исходил из того, что печать удерживает договор, — сказал он. — Теперь ясно, что это только ограничитель. Значит, усиливать его бессмысленно.

Каллан нахмурился.

— Что вы предлагаете?

— Найти способ разорвать договор.

В голосе Арториуса не было ни облегчения, ни надежды. Он говорил так, как говорил бы о ненадёжном участке крепостной стены.

— Вы знаете, как это сделать?

— Нет. Поэтому сначала выясним, возможно ли это вообще.

Он повернулся к Каллану.

— Мне нужен фактор, которым можно управлять. Сейчас ты утверждаешь, что контролируешь его сам, и пока факты это подтверждают. Но «пока» для меня недостаточно.

Каллан смотрел на него спокойно.

— А если договор нельзя разорвать?

— Тогда придётся искать другой способ гарантировать контроль.

Пауза была короткой, но мне её хватило.

Арториус не уточнил, что именно будет делать, если такого способа не окажется. И, кажется, не считал нужным. Для него задача выглядела достаточно просто: либо Каллан способен оставаться хозяином собственной силы, либо однажды сам станет угрозой, которую король не сможет позволить себе оставить без решения.

— Значит, разрыв договора теперь приоритет, — сказал Каллан.

— Да.

Арториус произнёс это без всякой теплоты. Не «я хочу тебя освободить». Просто наиболее безопасный вариант из имеющихся.

Арториус снова сел.

— Есть ещё один вопрос контроля, — сказал он после короткой паузы. — Только уже не связанный с демоном.

Каллан насторожился.

— У меня трое законных детей. Рейнар — наследник. Альден — второй сын. Элиара — дочь от второго брака. Рейнар и Альден старше тебя, Элиара младше.

Имена я, конечно, знала. Их знала вся Авалория. Рейнар сейчас находился с западной армией; Альден и Элиара оставались в столице. Я видела их на церемониальных изображениях, монетах, слышала придворные сплетни и даже однажды — оценку Рилет количества золота в украшениях принцессы.

До этой минуты они были для меня частью государственной декорации.

Теперь стали двумя братьями и сестрой Каллана.

Это неожиданно меня заинтересовало. Я посмотрела на него, пытаясь представить рядом с теми безупречными королевскими лицами с монет. Не получилось.

— Рейнар и Альден — сыновья моей первой жены, Элиара — второй, — продолжил Арториус. — Обе королевы умерли. Наследование Рейнара не оспаривается.

— Я знаю, кто твои дети, — сказал Каллан.

На «твои» он сделал едва заметное ударение.

Арториус его услышал.

— Они знают, что у меня был внебрачный сын. При дворе подобные вещи невозможно скрыть полностью. Но они не знают, что этот сын — ты.

— Ты с ними встречался? — спросила я.

Вопрос вырвался раньше, чем я решила, имею ли право его задавать.

— Как де Верн, — ответил Каллан. — Рейнар принимал отчёт моего отряда. Альден видел меня на смотре. Они не знали, кого видят.

Сам факт показался мне почти абсурдным. Они могли стоять в нескольких шагах друг от друга, разговаривать, оценивать форму, выправку, службу — и не знать, что смотрят на собственного брата.

Арториус сцепил пальцы.

— Поэтому признать тебя публично я не могу просто потому, что сегодня решил перестать скрывать правду. Даже без титула и наследственных прав двор немедленно начнёт искать в этом политический смысл. У Рейнара появятся противники, которым понадобится запасной наследник. Альдена попытаются использовать против обоих. Элиару — для брачных союзов между возникшими фракциями.

— Тогда не признавайте, — сказал Каллан.

— Сегодня я и не собирался.

Каллан усмехнулся.

— Удобно.

Арториус посмотрел на него совершенно спокойно.

— Нет. Удобно было бы, если бы тебя не существовало.

В комнате стало тихо. Арториус не отвёл взгляда.

— Именно так я думал тогда. Не сейчас.

Я почувствовала, как Каллан напрягся.

— Моя мать тоже была неудобной?

Арториус не отвёл взгляда.

— Да.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что я невольно посмотрела на него внимательнее.

— Ты её любил? — спросил Каллан.

— Тогда я так считал. Хотел, чтобы она осталась, принимала то место, которое я мог ей дать, и не требовала менять ради неё существующий порядок.

— Это не любовь.

— Вероятно.

Ни сожаления, ни попытки оправдаться. Арториус констатировал ошибку почти с тем же хладнокровием, с каким недавно обсуждал уязвимости зеркального узла. Похоже, чужие чувства никогда не были для него достаточно веской причиной менять принятое решение.

— И когда ты это понял?

— Давно. Просто раньше не видел смысла называть иначе.

Каллан отвернулся.

Я поднялась.

— Я подожду снаружи.

До двери оставалось два шага, когда Арториус окликнул меня:

— Госпожа Вельская.

Я обернулась. Он смотрел на Каллана.

— Ты раскрыл своё имя ради неё?

— Ради людей в комплексе.

— Мог передать доказательства через другого рыцаря.

— Мог.

— Но пришёл сам.

— Да.

Арториус чуть повернул голову в мою сторону.

— Она твоя слабость?

Мне остро захотелось уже оказаться за дверью.

Каллан посмотрел на меня. Он прекрасно видел, что я всё ещё стою рядом и слышу каждое слово.

— Нет, — сказал он. После короткой паузы добавил: — Я её люблю.

Сердце болезненно ударило о рёбра.

Мир вокруг при этом совершенно не изменился. За дверью кто-то кашлянул. По коридору прокатили тележку. В саду птица сорвалась с ветки. Всё продолжало существовать так, будто четыре слова не могли изменить температуру воздуха.

Я всё ещё держалась за дверную ручку. Каллан не отвёл взгляда и не выглядел человеком, который ждал от меня ответа. Он вообще говорил не мне — отвечал отцу, и от этого признание ощущалось ещё более оглушающим.

Арториусу услышанное явно не понравилось. Взгляд стал жёстче, губы сжались.

— Она чужеземка даже по меркам чужеземцев, — сказал он. — Связана с правителем государства, которое уже получало наши военные разработки. Если ты будешь рядом с ней, двор всё равно превратит это в политику, независимо от того, что вы сами об этом думаете.

— Знаю.

— Тогда понимаешь и остальное. Любовь делает человека предсказуемым. Даёт противнику точку давления.

Каллан кивнул.

— Да.

Ответ явно не удовлетворил Арториуса.

— И тебя это не останавливает?

— Нет.

На лице короля мелькнуло раздражение. Не из-за самого чувства — скорее из-за того, что Каллан добровольно принимал уязвимость, которую Арториус предпочёл бы устранить.

— Рейнар, Альден и Элиара с рождения живут в системе, где любое личное решение используют против них, — сказал он холоднее. — Ты до сих пор был свободен хотя бы от этого.

— Теперь нет.

Арториус посмотрел на него тяжело, но спор продолжать не стал.

Я вышла прежде, чем кто-нибудь решил спросить, что происходит с моим лицом.