Глава 5.3

Лесопилка оказалась не крупным производством, а скорее семейным предприятием, вписанным в ландшафт с той же утилитарной простотой, что и всё вокруг. Небольшая бревенчатая изба с закопчённой трубой. Рядом — длинный, открытый с одной стороны навес, под которым стояли примитивные, но массивные станки: большая пила, приводимая в движение водяным колесом от запруженного тут же ручья, и верстаки, заваленные стружкой и инструментами. Запах был ошеломляющим — свежей смолы, влажного дерева, пота и дыма. Не вонючий, а плотный, живой, въедливый.

Вода в запруде была коричневой от взбаламученной глины, колесо вращалось с тяжёлым, мерным шлёпаньем, приводя в движение механизм, который с воющим скрежетом впивался в очередное бревно. Работали двое: крепкий, уже седой мужчина с руками, как корни дерева, и парень лет шестнадцати — его вылитая копия, только без седины и с более живым, но уже загрубевшим взглядом. Увидев нас, старший на мгновение остановил работу, подняв руку. Скрежет стих, остался только шлёпок колеса. Он что-то крикнул парню, и тот бросился к дому.

Рилет легко спрыгнула с Гнидки и подошла к мужчине, говоря что-то быстро, с дружеской улыбкой, показывая на лошадь, на дорогу, на заходящее солнце. Я осталась сидеть, наблюдая. Хозяин — его звали Гарс, как позже узнала — слушал, кивал, лицо оставалось серьёзным, но не враждебным. Оглядел нас, взгляд задержался на моём бледном, запылённом лице, и что-то в суровых чертах смягчилось — не жалость, а узнавание. Узнавание такого же утомления, какое бывало у него после долгого дня.

Из избы вышла женщина — невысокая, коренастая, с лицом, изборождённым морщинами, но с добрыми, усталыми глазами. Жена Гарса, Айла. Она что-то сказала мужу, тот кивнул, и женщина махнула рукой, приглашая к дому.

Нас приютили без лишних слов. Гнидку отвели в небольшой загон рядом с хлевом, дали воды и охапку сена. Предложили воду для умывания — ледяную, из колодца, и это стало благословением. Потом пригласили за стол в главной комнате избы. Комната была бедной, но чистой. Грубый стол, лавки, полки с немудрёной глиняной посудой, огромная печь, занимавшая пол-стены. Запах тушёной капусты, лука и чёрного хлеба.

Ели молча, в компании семьи. Гарс, Айла, их сын Том и младшая дочь Тина, девчушка лет семи с двумя косичками и огромными, любопытными глазами, смотревшими на нас, как на пришельцев с луны. Еда была простой, сытной: похлёбка с кусочками сала и ячменём, грубый хлеб, домашний сыр. Никаких изысков. Но после дня в седле и сухого пайка казалось пиром богов.

Рилет, верная своей роли болтливой купчихи, оживилась за столом. Расспрашивала о дорогах, о ценах на лес в Карн-Думе, сокрушалась о тяготах пути. Гарс отвечал односложно, Айла кивала, подливая похлёбки. Было видно — небогаты, но не нищи. Их бедность была достойной, выстраданной. Была крыша, земля — вернее, право работать на этом участке леса, — инструменты, семья. Это был их мир, маленький и замкнутый, но цельный.

После ужина Рилет, к удивлению, достала из потайного кармана несколько медных монет и сунула их в руку Айле уже на улице, по дороге к сеновалу.

— За ужин и кров, добрая женщина. Не обессудьте, возьмите. Даю вам, потому что муж уж точно откажется.

Айла тоже сначала запротестовала, но Рилет настояла с той самой солнечной улыбкой, которая не оставляла вариантов. Женщина, покраснев, взяла монеты и вдруг сказала:

— Подождите минуточку.

Скрылась в доме и вернулась с небольшим кожаным мешочком.

— Это вам. Ревень, замаринованный в сахаре. Освежает в дороге.

Ревень. Помнила это растение с детства — бабушка готовила из него кисленький компот. Здесь же, в этом мире без лишней сладости, засахаренные стебли были настоящим деликатесом, проявлением щедрости, граничащей с расточительством.

Сеновал находился над хлевом, куда вела приставная лестница. Пространство было забито душистым, уже подсохшим сеном почти до самого потолка. Для нас в углу расстелили нечто вроде постели — несколько старых, грубых, но чистых мешков из-под зерна, набитых соломой, и сверху — стёганое одеяло, потертое, но без дыр. Бедняцкая постель, оказавшаяся на удивление комфортной.

Рилет, покряхтывая, устроилась на своей половине, сгребя охапку сена под голову вместо подушки. Я же стояла ещё мгновение, глядя на это нехитрое ложе. Пахло сеном, пылью, древесиной и тишиной — настоящей, глубокой, деревенской тишиной, нарушаемой лишь посапыванием скота снизу и далёким уханьем совы.

Скинула сапоги, с наслаждением почувствовав, как свод стопы разжимается. Затем, почти с благоговением, растянулась на мешках. Солома мягко поддалась, одеяло оказалось на удивление тёплым. Укрылась, глядя в щели между досками крыши, сквозь которые проглядывали первые, крупные звёзды.

Рилет что-то пробормотала себе под нос, повернулась на бок, и через минуту дыхание стало ровным и глубоким. Опять. А я лежала и не могла уснуть — но теперь не из-за чужих стонов или страха. Внутри бушевало нечто другое: смесь облегчения, странной благодарности и той самой острой наблюдательности, которая никак не желала выключаться.

Сегодня не случилось ничего страшного. Никто не умер у нас на глазах, никто не оскорблял и не преследовал. Мы просто ехали. Видели жизнь — суровую, тяжёлую, лишённую магии и лоска, но жизнь. Люди пахали землю, пилили лес, кормили детей, делились последним. В жестокой системе, выстроенной на страхе и силе, существовали вот такие островки тихой, упорной человечности. Не сентиментальной, а практичной. Устал? Отдохни. Голоден? Поешь. Без лишних слов.

Вспомнила вкус похлёбки — тёплый и солёный. Вспомнила глаза маленькой девочки. Вспомнила шершавую, трудовую руку Айлы, протянувшую ревень. И почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбку. Слабую, уставшую, но искреннюю. Первую по-настоящему искреннюю улыбку в этой новой, жестокой стране. Она не была улыбкой счастья. Она была улыбкой передышки — признанием, что даже здесь, среди грязи, страха и насилия, можно найти ночь покоя и чужую, не требующую ничего взамен, доброту.

Закрыла глаза, и на этот раз сон накрыл мгновенно — тёплым, сенным покрывалом. Без снов. Без звуков. Просто абсолютная, заслуженная пустота.