Глава 8.2

Свет из круглого окна в своде падал ровным, безжалостным столбом, не давая укрыться в тени, выставляя нас на всеобщее обозрение невидимых наблюдателей. Я чувствовала взгляды — не один, а несколько, может, десяток, — скользящие по коже, как холодные лезвия. Они изучали нас. Оценивали. Классифицировали.

Рилет стояла, и её пальцы нервно перебирали край плаща — я знала этот жест. Она высчитывала, оценивала риски, искала выходы там, где их, казалось, не было. Взгляд, обычно такой живой и хищный, был прикован к запертой двери, за которой решалась наша судьба. Или то, что от неё осталось.

Каллан был словно клинок, воткнутый в землю и застывший в ожидании нового хвата. Его правая рука по-прежнему лежала на эфесе меча, но пальцы не сжимали его — они просто касались, как монах касается чёток. Лицо, чисто выбритое и резкое в холодном свете, казалось маской. Но я видела мелочи: лёгкое подрагивание мышцы на скуле, едва заметное движение века при моргании. И его глаза… Ледяные голубые глаза были прикованы к табличке над дверью. Он читал слова снова и снова, будто пытаясь найти в них скрытый смысл, лазейку, намёк.

И вот дверь — та самая, с зловещей табличкой — беззвучно отворилась. На пороге стоял человек — молодой, лет двадцати пяти, в строгом сером камзоле с высоким воротником. Лицо было бледным, безусым, с правильными, но абсолютно невыразительными чертами. Глаза — серые, пустые, как у рыбы.

— Рыцарь де Верн. Его спутницы. Прошу, — произнёс он тем же безжизненным, ровным тоном, что и проводник, и отступил, жестом приглашая войти.

Мы переступили порог. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком.

Комната, в которую мы вошли, была полной противоположностью громадному, пустому залу. Небольшая, камерная, почти уютная — если такое слово вообще применимо к чему-либо в Капитуле. Стены были облицованы тёмным деревом с вырезанными геральдическими узорами. Высокие книжные шкафы из того же материала, до самого потолка, были заставлены фолиантами в кожаных переплётах, свитками в футлярах, ящиками с аккуратно подписанными ярлыками. Воздух пах специфической смесью — пылью старой бумаги, кожей переплётов, воском и формалином. Словно здесь хранили не только документы, но и образцы чего-то давно мёртвого.

За массивным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами и свитками, сидел человек. «Лорд Феллхарт, дознаватель» — гласила аккуратная табличка на столе.

На вид ему было лет шестьдесят, возможно, больше. Он был худым, сухим, как гербарий; кожа, обтягивающая острые скулы и выдающийся нос, напоминала старый пергамент — желтоватый, испещрённый тончайшей сетью морщин. Волосы, ещё тёмные, но с обильной проседью, были зачёсаны назад и аккуратно подстрижены. Одежда — тёмно-бордовый камзол простого, но безупречного кроя, без украшений. На пальцах не было колец. Лишь на груди — небольшая, едва заметная брошь в виде свитка с печатью. Его глаза были цвета выцветших чернил — не серые, не синие, а именно такие, как чернила, долго стоявшие на свету: тусклые, водянистые, почти прозрачные. И в этих глазах не было ни доброты, ни злобы, ни даже любопытства. Лишь холодная, аналитическая отстранённость учёного, рассматривающего под микроскопом интересный, но не жизненно важный образец.

Он не поднялся при нашем входе. Не кивнул. Он просто смотрел на нас поверх стопки документов, и его взгляд скользнул сначала по Каллану, задержался на мгновение, затем перешёл на Рилет и на меня, без малейшего признака того, что видит в нас людей. Мы были записями в досье. Переменными в уравнении. Мебелью.

— Рыцарь де Верн, — произнёс он наконец. Голос был тихим, сухим, без интонаций, как шелест переворачиваемой страницы. — Прошу, присаживайтесь.

Он жестом указал на единственный стул перед столом — прямой, жёсткий, с высокой спинкой, обитой тёмной кожей. Каллан кивнул, подошёл и сел, положив руки на колени. Его доспехи неприятно заскрипели. Спина оставалась идеально прямой, военная выправка была видна даже здесь, в кабинете.

Феллхарт перевёл свой водянистый взгляд на нас с Рилет.

— Ваши… спутницы могут разместиться там, — он махнул тонкой, костлявой рукой в сторону угла комнаты, где стояла простая деревянная скамья без спинки. — Если им будет удобно.

Это была не просьба, не предложение. Удобно или нет — не имело значения. Мы здесь, потому что нас терпят. Пока.

Мы с Рилет переглянулись. В её глазах мелькнула вспышка ярости, но она мгновенно погасла, сменившись холодной, расчётливой покорностью. Она кивнула, и мы прошли к скамье, уселись. Дерево было жёстким, холодным, неудобным. У двери остался стоять тот же молодой человек в сером. Он не двигался, не дышал, казалось, просто слился с деревянной обшивкой стены.

Лорд Феллхарт отодвинул в сторону несколько свитков, взял со стола тонкую папку из тёмной кожи и раскрыл её. Внутри лежали аккуратно исписанные листы пергамента.

— Для начала, сир де Верн, прошу прощения за формальности, но положено оформить отчёт о происшествии с караваном, который путешествовал под вашим командованием, — начал он, и голос зазвучал как заученная, отточенная процедура. — Для полного понимания картины и… возможной компенсации ущерба.

Он начал задавать вопросы. И это был не допрос в привычном понимании — с криками, угрозами, давлением. Это была безупречно вежливая, педантичная, смертоносная по своей точности процедура.

Вопросы касались всего: точный маршрут каравана от Стек-он-Тента, состав груза с указанием марок ткани, сортов специй, веса металла, количество возниц и охраны, их имена (Феллхарт сверялся со списком в папке, кивая, когда Каллан называл правильные), время прибытия на ночлег у Мёртлого болота, даже погодные условия того вечера.

Каллан отвечал чётко, кратко, без эмоций. Голос был ровным, но я слышала лёгкую хрипотцу усталости, напряжение, которое он сдерживал. Он знал эту игру. И играл по правилам.

Но чем дальше, тем больше я понимала страшную вещь: у Феллхарта уже были ответы. Или, по крайней мере, часть из них. Он не просто записывал — он сверял. Его вопросы были уточняющими, ловящими на нестыковках. Когда Каллан упомянул, что один из возниц, старик Шолус, жаловался на боли в спине ещё до выхода из портового города, Феллхарт кивнул и сделал пометку на полях, будто это подтверждало какую-то его теорию. Когда Каллан описал примерное количество нападавших — пять-шесть человек, не считая засады, — Феллхарт беззвучно пошевелил губами, будто сверяясь с внутренним списком. У Капитула уже было донесение. От кого? Выживших не было. Или… или нападение было спланировано. Или Капитул знал о нём заранее.

Феллхарт закрыл папку, отложил её в сторону. Затем взял со стола другой том — огромный, в потрёпанном кожаном переплёте, с позолоченным тиснением на корешке, изображающим герб: ящерицу на горе. Медленно, с почти благоговейной осторожностью открыл его, перелистнул несколько страниц, покрытых плотными колонками текста и геральдическими рисунками.

— Теперь, для полного оформления отчёта, сир де Верн, прошу уточнить некоторые… геральдические нюансы, — произнёс он, и в голосе впервые появился оттенок чего-то — не эмоции, а скорее профессионального интереса коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр. — Ваш герб — «Ящерица на Горе». Не самый распространённый в геральдике Арториуса. Вернская долина… любопытное место.

Он поднял глаза с книги и посмотрел на Каллана — не прямо, а как бы сквозь, на пустое пространство за его спиной, где мог бы висеть щит с тем же гербом.

— Ваш дед, лорд Эдгар де Верн, известен как умелый управленец. Скромные, но стабильные доходы. Лояльность трону… на должном уровне. — Феллхарт сделал паузу, перелистнул страницу. — Но интересна, конечно, ваша матушка.

Воздух в комнате, и без того спёртый, стал гуще. Каллан не шелохнулся, но я видела, как побелели его пальцы, впившиеся в колени на слове «матушка». Рилет, сидевшая рядом со мной, замерла, её дыхание стало тише — она словно хищник почуяла секрет.

Феллхарт, не обращая внимания на напряжённость, продолжал своим сухим, безжизненным голосом:

— Ваша мать, известная ткачиха Элейн… славилась своим искусством — её наряды часто закупали для столичных балов. А ещё современники упоминают о её… необыкновенной красоте. Красоте, которая, как известно, привлекает внимание. Очень высокое внимание.

Он снова перелистнул страницу, нашёл нужный фрагмент, провёл по нему тонким, жёлтоватым пальцем, который зачем-то задумчиво помусолил во рту.

— Когда милость высокого покровителя сменяется… охлаждением, последствия бывают суровы. Особенно если получатель милости начинает считать её своей по праву. Требовать и претендовать.

Теперь он поднял глаза и посмотрел прямо на Каллана. Его водянистые глаза были пусты, но в них читалось холодное, безжалостное понимание давнишней ситуации.

— «Опала» — удивительно педагогический инструмент, сир де Верн. Она падает не только на провинившегося, но и на всё его окружение. На весь дом, я бы сказал. Чтобы другим было неповадно мечтать о том, на что у них нет прав. Ни по крови… ни по её отсутствию.

Последние слова он произнёс с едва уловимой, леденящей душу интонацией. Имя Арториуса не было произнесено, но оно висело в воздухе — тяжёлое, ядовитое, как запах миндаля перед смертью. Все всё поняли. Мы с Рилет — уж точно. Вся история Каллана, вся его жизнь, его положение — всё было расписано в этих сухих строчках. Он был сыном ткачихи, известной красавицы, которую соблазнил — или почти соблазнил — король. И когда интерес короля угас, а мать, возможно, попыталась что-то требовать, на весь дом Вернов обрушилась его ярость. Их не изгнали, не казнили — их просто опустили. Лишили милости, оставив лишь призрак былого статуса. Чтобы все видели: вот что бывает с теми, кто забывает своё место. Долина Вернов стала музейным экспонатом, показывающим, каким может быть Арториус.

Комната погрузилась в тишину. Каллан сидел неподвижно, лицо — каменная маска. Но я видела мелочи: капли пота на висках, дрожь в уголке губ, которую он с бешеной силой подавлял. Отклонившись на скамье и немного спрятавшись за Рилет, я навела Осколок на Каллана.

Его человеческая форма будто треснула изнутри. Из неё вырывались клубы боли — тёмно-багровые, почти чёрные, шипящие, как раскалённое железо в воде. И ярость — ослепительно-белые, режущие вспышки. И глубочайшее, всепоглощающее унижение — грязно-жёлтое, липкое, обволакивающее всё. Но в центре его груди, там, где было то ледяное, треснувшее сердце-свет, ничего не изменилось. Оно оставалось замороженным, неподвижным, будто даже эта адская буря эмоций не могла его растревожить.

Феллхарт наблюдал за Калланом несколько секунд, словно давая словам просочиться в самое нутро, достичь нужного эффекта. Затем медленно закрыл том, положил его на стол с тихим стуком.

— Однако, — продолжил он, и голос снова стал безжизненно-деловым, — мы отвлеклись. К делу.

Он взял со стола ещё один лист — бланк с печатями.

— Что касается компенсации за утраченный караван… — вздохнул, едва заметно, будто сожалея о неизбежном. — К сожалению, формальные препятствия не позволяют произвести выплату из казны. Караван не был застрахован через гильдию Капитула, а контракт, как выяснилось, имел… некоторые процедурные недочёты. Ваш наниматель в Стек-он-Тенте при его оформлении не учёл новые поправки к торговому уложению — уж не знаю, намеренно или нет.

Он посмотрел на Каллана, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь факты, как прогноз погоды: дождь. Ничего личного.

— Таким образом, материального возмещения не будет, ни владельцу каравана по причине гибели, ни вам как единственному выжившему. Увы.

Каллан кивнул. Один раз. Резко. Он ожидал этого. Возможно, даже знал.

— Однако, — Феллхарт сложил пальцы домиком, и в его позе появилось нечто, отдалённо напоминающее заинтересованность, — Капитул Карн-Дума ценит… лояльность. И готов предоставить возможность проявить себя. И, возможно, несколько… реабилитировать положение вашего дома. Запрос на это поступил из Святилища.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Проблема, с которой вы столкнулись, сир де Верн, не единична. Банда, известная как «Банда Лоуренса», действует в окрестностях Карн-Дума уже несколько месяцев. Они атакуют именно караваны с поставками для Капитула — провиант, строительные материалы, стратегическое сырьё. И что самое любопытное — они знают расписание, маршруты.

Феллхарт откинулся на спинку кресла, впервые открыто продемонстрировав человеческую усталость. Но его водянистые глаза всё так же смотрели на Каллана без эмоций.

— Гарнизон занят поддержанием порядка внутри стен и на главных трактах. У него нет ресурсов на зачистку болот, где скрываются бандиты. Но… — он жестом подчеркнул слово, — рыцарь из дома, всё же… приближённого к короне, пусть и в плачевном положении, мог бы возглавить карательную экспедицию. Показать, что даже в нынешних обстоятельствах дом де Вернов помнит о долге перед короной.

Он выдержал паузу, потом продолжил, и каждый его звук был отточен, как лезвие гильотины:

— Мы предоставим отряд. Особых солдат. Эффективных и не отвлекающихся на лишнее. Вам нужно будет лишь указать им цель. Координаты лагеря банды, если они вам известны. Или… помочь им эти координаты найти. Вы ведь были на месте нападения. Видели следы. Слышали, возможно, разговоры.

Это не было предложением. Это был приказ, замаскированный под милость. «Особые солдаты» — это могли быть те же големы в доспехах, бездушные и беспощадные. А Каллан должен был вести их, стать их командиром, запачкать руки в крови, которая, возможно, была не совсем преступной. И всё это — чтобы «реабилитировать положение». Чтобы доказать, что дом де Вернов всё ещё полезен. Что его можно использовать.

Каллан сидел молча, лицо непроницаемо. Но я видела, как работают шестерёнки в его уме. Он взвешивал. У него не было выбора. Отказ означал бы окончательную опалу, возможно, арест по надуманному обвинению. Согласие — стать орудием в руках тех, кто уничтожил его семью. Или, что хуже, тех, кто просто использовал его как удобный инструмент.

Он медленно поднял голову. Встретил взгляд Феллхарта. И в его ледяных глазах я увидела не покорность, а холодное, безжалостное решение. Он принимал правила игры. Но не сдавался.

— Я согласен, — произнёс он, и голос был твёрд, как камень под ногами. — При условии, что мои спутницы будут неприкосновенны. И что после успешного завершения миссии… будут рассмотрены вопросы о восстановлении некоторых прав моего дома.

Он говорил на языке системы. Выдвигал условия. Показывал, что его можно использовать, но не бесплатно.

Феллхарт едва заметно кивнул, будто ожидал этого.

— Разумеется. Ваши спутницы будут под защитой Капитула. А что касается прав вашего дома… — он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на намёк на веселье, если бы лицо было способно на это, — успешное выполнение задания всегда положительно влияет на… репутацию. В любом случае это будет зависеть уже не от меня.

Он сделал знак рукой молодому человеку у двери. Тот шагнул вперёд, протянул Каллану другой пергамент — уже исписанный, с печатями внизу.

— Ваши инструкции и полномочия. Отряд будет ожидать вас в процедурной. Время не терпит.

Каллан взял пергамент, даже не взглянув на него. Свернул, сунул за пазуху. Феллхарт снова взял со стола какую-то бумагу, погрузился в чтение, словно мы уже перестали существовать. Встреча была окончена.

Мы поднялись со скамьи. Рилет кивнула мне, её лицо было бледным, глаза — слишком широко раскрытыми. Она обменялась со мной взглядом, и одними губами, беззвучно, произнесла: «Нас посылают на убой?» Я не ответила. Просто отвела взгляд, потому что ответ был очевиден. Будет чудом, если всё закончится хорошо.

Молодой человек в сером открыл дверь и жестом показал выходить. Мы снова оказались в огромном, пустом зале. Провожающий, не оглядываясь, повёл нас.

Каллан повернулся.

— Пойдёмте, — сказал он просто.

Его шаги отдавались в пустом зале глухими, отрывистыми ударами. Мы с Рилет последовали за ним, но я оглянулась на ту самую дверь, за которой только что решилась наша судьба. И поняла, что только что увидела не просто бюрократическую процедуру.