Глава 8.4

Дорога, покидающая подножие Карн-Дума, была границей, прочерченной в воздухе, в сознании, в самой реальности. Сзади оставался город, впитывавший в себя страх и волю, а зубчатые силуэты медленно уменьшались, но давление не ослабевало.

Шаги солдат были абсолютно синхронны, отбивая на пыльной дороге один-единственный, безжизненный ритм. Они не отставали, не обгоняли, не спотыкались. Они двигались как единый механизм, и это зрелище было куда жутче любой разболтанной солдатской походки. От них не исходило ни усталости, ни напряжения, ни даже простого человеческого присутствия. Была лишь пустота, обёрнутая в форму и вооружённая сталью. Их молчание было громче любого крика — оно отрицало саму возможность звука, диалога, жизни.

Рилет и я шли чуть сзади, вне этого безупречного строя. Пыль, поднятая сапогами солдат, оседала на наших плащах мельчайшим серым налётом. Она пахла не землёй, а пеплом.

Рилет наклонилась ко мне, её шёпот был едва слышен под мерный топот.

— Там, в коридорах… я слышала, Алиса, — начала она, и в её голосе не было привычной бравады, лишь сжатая, острая тревога. — Болтали офицеры. Ищут не просто мага. И не маголюба. Ищут того, кто связан с убийцами старого короля-мага. Утрена.

— Кто ищет? — выдохнула я.

— Инквизитор Виллар. И, Алиса… — она понизила голос ещё больше, — он напуган. Говорят — лицо как у покойника. Когда палач боится того, что ищет… это очень, очень плохой знак.

Мозг, отточенный годами сшивания разрозненных улик в картину преступления, начал работать с бешеной скоростью, пытаясь выстроить связь. Каллан де Верн. Сын ткачихи, соблазнённой королём Арториусом. Арториус, пришедший к власти после убийства Утрена. Каллан — бастард короля, рождённый от опальной связи. Кого ищет инквизитор Виллар? Я подняла взгляд на спину Каллана. Он шёл впереди, жезл в его руке опущен, но синий кристалл тускло мерцал даже при дневном свете. Плечи под доспехами были напряжены, но походка оставалась ровной, военной. Он нёс на себе не только вес оружия и усталость. Он нёс груз происхождения, которое было одновременно и клеймом, и смертным приговором. Система, порождённая его отцом, теперь охотилась на него. Или использовала, чтобы добить других. Мы были не союзниками в его борьбе. Мы были свидетелями. И, возможно, приманкой.

Через несколько часов Каллан поднял руку. Движение было резким, отрывистым. Солдаты замерли мгновенно, как один. Ни колебания, ни вопроса. Просто остановка. Он обернулся, его лицо в свете блёклого полуденного солнца казалось высеченным из мела.

— Привал. Полчаса.

Он ничего не сказал вслух солдатам. Лишь сжал жезл, и я увидела, как его взгляд скользнул по периметру небольшой полянки у дороги. Солдаты разом разошлись, заняв позиции — у дороги, у кромки редкого леска, у большого валуна. Они встали спиной к центру, замерли в готовности, не двигаясь, не общаясь. Механизм охраны был запущен.

Мы с Рилет сбросили котомки, прислонились к тому же валуну. Я уже трижды пожалела, что нас сразу погнали в путь и Гнидка осталась на постоялом дворе — тащить всё на себе было утомительно. Каллан сел на камень поодаль, отвернувшись от едва виднеющихся на горизонте башен Карн-Дума. Он снял простой шлем, провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая глубокая, всепоглощающая усталость, что стало не по себе. Он казался одновременно сломленным и собранным до предела — как пружина, сжатая до состояния, граничащего с разрушением.

Рилет переглянулась со мной, сделала глубокий вдох и подошла к нему. Она села на корточки неподалёку, не вторгаясь в его пространство.

— Рыцарь… — начала она осторожно. — Там, в коридорах Капитула, я кое-что слышала. Болтали. Ищут кого-то, связанного с убийцами прежнего короля Утрена. Твоего деда, выходит. Это как-то… пересекается с твоей историей?

Вопрос повис в воздухе, острый и опасный. Каллан медленно повернул голову. Я ожидала увидеть в его глазах гнев, ярость, желание замолчать наглую выскочку. Но увидела лишь ту же бесконечную усталость, разбавленную горькой иронией.

— Всё в этом королевстве, — произнёс он тихо, хрипло, — так или иначе пересекается с историей моего дома. Обычно — с единственной целью: чтобы его растоптать ещё сильнее. Сделать наглядным уроком.

Он не подтвердил. Не отрицал. Но его слова, его тон, сама тяжесть, с которой они были произнесены, стали ответом, хотя наверняка он и сам не знал. Да, пересекалось. Глубоко, болезненно, смертельно. Его статус бастарда, его опала, его нынешняя роль палача для системы — всё это было звеньями одной цепи, которая тянулась прямиком к тому тронному залу, где сидел его отец, и к той старой крови, что пролилась много лет назад.

Он больше не сказал ни слова. Взял точильный брусок и начал методично, почти механически проводить им по лезвию своего меча. Скрип стали по камню стал единственным звуком, нарушающим гнетущее безмолвие солдат на периметре.

К вечеру мы свернули с дороги, углубившись в редкую рощицу у подножия невысокого холма. Место для лагеря выбрали не мы — Каллан просто остановился, и солдаты, получив невидимый импульс, разом начали действовать. Двое заняли позиции на возвышенностях. Трое собрали сухой валежник и развели аккуратный, небольшой костёр. Ещё двое остались у вьючных сумок. Никаких команд, никакой суеты. Тихая, безупречная работа отлаженного механизма. Это было ещё страшнее, чем их молчание на марше.

Каллан скинул плащ, сел у костра спиной к стволу старого дуба. Он снова достал точильный камень. Рилет, покопавшись в припасах, раздала нам по куску чёрствого хлеба и сыра. Она съела своё быстро, деловито, потом завернулась в плащ и, кажется, почти мгновенно погрузилась в неглубокий, чуткий сон выживальщика. Её лицо в свете пламени потеряло всю свою авантюрную живость, обнажив измождённые, резкие черты. Она была похожа на израненного зверя, который спит, прижав уши.

Я не могла уснуть. Даже усталость, тяжёлым свинцом налитая в кости, не могла пересилить тревогу, что сверлила мозг. Воздух в роще был холодным, влажным, пахло прелой листвой и дымом. Костер трещал, отбрасывая дрожащие тени на неподвижные фигуры солдат. Они стояли, как тёмные изваяния, лица обращены во тьму. Они не нуждались в отдыхе. Они ждали следующей команды.

Пальцы в кармане нащупали гладь Осколка. Пульсация совпадала с ударами сердца. Любопытство, чёрное и неудержимое, пересилило страх. Я осторожно, под прикрытием плаща, достала его. Бархатная ткань скользнула вниз. Чёрная зеркальная поверхность отразила сначала моё собственное искажённое лицо, полное теней и широко раскрытых глаз. Затем я медленно повернула его.

Солдаты. В монохромном мире Осколка они предстали именно такими, какими я видела их в лаборатории: пепельными, полупрозрачными силуэтами. Контуры размывались, будто их стирали из реальности. А в центре каждого — тусклое, холодное синее пятнышко кристалла. От них тянулись тонкие, едва видимые нити, но сейчас они не уходили вдаль, а просто висели в воздухе, будто в ожидании подключения. Пустые сосуды. Интересно, означало ли, что я такая же? Ведь у меня нет отпечатка души, и я не могу пользоваться магией. Попытка навести Осколок на себя ничего не показала.

Рилет. Её аура была полной противоположностью. Яркий, пёстрый, беспокойный клубок цветов. Вспышки оранжевого азарта, полосы серого страха, зелёные нити расчёта, красные прожилки затаённой ярости. Всё это кружилось, переплеталось, пульсировало в такт её неглубокому дыханию. Она не была пустой. Она была перенасыщена жизнью, пусть и изуродованной борьбой. Рядом с солдатами она казалась ослепительно живой и хрупкой.

И наконец, Каллан. Я направила Осколок на него, прикрыв движение плащом. В состоянии относительного покоя его внутренний пейзаж открывался иначе. То ледяное, треснувшее сердце-свет в центре груди горело ровнее, не таким ослепительно-болезненным, как в Капитуле. Но трещины были видны отчётливо — тёмные, глубокие, расходящиеся, как паутина. Они говорили не о силе, а о колоссальном напряжении, о грани, за которой — разрушение. И его тень…

Я чуть не вскрикнула, едва не выронила Осколок. Тень от костра падала за его спину, повторяя контуры фигуры, согнутой над точильным камнем. Но в отражении Осколка тень была иной. Она была объёмной, живой. Тот самый крылатый, когтистый контур, напоминающий измождённого дракона или падшего ангела. И эта тень в чёрном зеркале… пошевелилась. Не потому, что пошевелился Каллан. Она повернула голову. Медленно, почти невероятно. И её безликий, тёмный профиль будто уставился прямо на меня. Через Осколок. Через пространство. Через слои реальности. Это не была тень, отбрасываемая им. Это была тень, жившая в нём. И она видела меня. Видела того, кто способен её разглядеть.

Ледяной ужас, острый как игла, пронзил меня от макушки до пят. Я резко, судорожно, опустила руку, накрыв Осколок бархатом и засунув его глубоко в карман. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Я сидела, уставившись на костёр, но видела уже не пламя, а этот безликий, повёрнутый ко мне силуэт в глубине чёрного зеркала. Опять что-то связанное с тенями, словно это моё проклятье!

— Не спится?

Голос прозвучал прямо рядом. Я вздрогнула, сердце прыгнуло в горло. Каллан стоял в двух шагах, его лицо в свете костра было изрезано глубокими тенями. Он подошёл бесшумно, как и всё, что он делал. В его руке по-прежнему был жезл, но теперь он держал его не как оружие, а как обузу, тяжёлую и неприятную.

Я не нашлась что ответить, лишь кивнула, сглотнув ком в горле.

Он посмотрел на спящую Рилет, затем обвёл взглядом неподвижные фигуры солдат по периметру. Его лицо, обычно такое замкнутое и жёсткое, в этот миг показалось невероятно усталым и… человечным.

— Эти… солдаты, — начал он тихо, и голос был лишён привычного металла, только усталая тяжесть. — Они выполнят приказ. Чётко. Без колебаний. С бандой Лоуренса мы справимся. Мы найдём их лагерь, и уже завтра всё может быть кончено.

Он сделал паузу, перевёл взгляд на меня. Его голубые глаза в отблесках костра казались почти чёрными, но в них не было ледяной оценки. Было что-то иное — признание вины.

— И… мы вернёмся в город. Я вас втянул в эту кашу. Не по своей воле, но факт есть факт. — Он сжал жезл так, что костяшки пальцев побелели. — Я не дам вас в обиду. Ни бандитам, ни…

Он не договорил. Но его взгляд, скользнувший в сторону невидимого в темноте Карн-Дума, сказал всё. Это не была рыцарская клятва о защите дам. Это было глухое, выстраданное признание ответственности человека, который осознал, что его личный ад, его проклятая судьба, теперь затрагивает других. Он не просил прощения. Он брал на себя обязательство. Последнее, что он мог сделать.

Я смотрела на него и больше не видела загадочного рыцаря с ледяным сердцем. Видела изгоя. Такого же, как я. Человека, разорванного изнутри, заточённого в роли, которую он не выбирал. Осколок показал мне его монстра, его тень. Но сейчас, у этого костра, под чёрным небом, он был просто измотанным, одиноким человеком, пытающимся хоть как-то, хоть чем-то, заплатить за невольное соучастие.

— Мы сами решили идти, — сказала я тихо. Голос звучал чужим, но твёрдым. — И с бандитами… помнишь, у болота? Трое на одного — было неправильно.

Я вспомнила тот крик, что вырвался у меня тогда, помимо воли. Инстинктивное, глубинное неприятие несправедливости. Сейчас всё было в миллион раз сложнее. Несправедливость была вплетена в саму ткань этой страны. Но принцип… принцип оставался.

Каллан смотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Он будто впервые действительно видел меня. Не «тихую кузину Алису», а того, кто стоял за этой маской. Того, кто вмешался тогда. И кто сейчас говорил не из страха или расчёта, а из чего-то более глубокого. В его глазах что-то дрогнуло. Не понимание, может. Признание. Он кивнул. Один раз. Резко. Без слов. Затем развернулся и вернулся к своему месту у дерева. Сел, положил жезл рядом, уставился на огонь.

Я осталась сидеть, обхватив колени. Вглядывалась в угли костра, в тлеющие поленья. В их красном свете мерещились лица: хитрое, живое лицо Рилет; жёсткое, измученное лицо Каллана; безликие маски солдат; сухое, пергаментное лицо лорда Феллхарта; и где-то в глубине — серебряные глаза Кайла, моего призрака, моей собственной тени. Того, с кем что-то могло бы и выйти, того, кого я вспоминаю всё чаще.

Закрывать глаза совершенно не хотелось — среди трещин в ледяном свете и шевелящихся теней я впервые разглядела не просто монстра, не просто пешку в чужой игре. Я окончательно разглядела союзника. Израненного, опасного, несущего в себе собственную погибель. Но союзника. Имя ему — Каллан де Верн.

Конец восьмой главы.