Глава 9.2

Сон — если это можно было назвать сном — напоминал утопание в вязкой чёрной смоле. Сознание то проваливалось в бездну обрывочных кошмаров, то выныривало на поверхность, в холодную, густую реальность ночи. Тело, затекшее и одеревеневшее от неудобной позы, ныло каждый раз, когда приходила в себя. Но возвращаться было страшнее, чем оставаться в полудрёме, потому что вместе с реальностью приходила и память: о его губах, жёстких и требовательных, о вкусе железа и горечи, об оглушительном звуке своей же ладони, ударившей по его лицу.

Я лежала, уткнувшись лицом в складки плаща, и пыталась дышать ровно. Внутри всё перевернулось с ног на голову. Ярость улеглась, оставив тяжёлый, кислый осадок стыда и растерянности. Не за удар — нет, удар был заслуженным, необходимым. А за… за что? За то, что допустила такую ситуацию? За то, что где-то в глубине, под всеми слоями шока и злости, мелькнуло нечто другое — миг страшного понимания его боли? Миг почти похожий на… жалость? Нет, не жалость. Признание. Признание того, что мы были в чём-то похожи. Оба изгои. Оба с тайнами, которые могли уничтожить. И этот миг признания, смешанный с насилием, оказался отвратителен и пугал больше всего.

В лагере стояла абсолютная тишина. Даже солдаты, казалось, замерли в ожидании. Даже природа не решалась нарушить этот гробовой покой. И в этой тишине я снова почувствовала его присутствие — не физически, он сидел далеко, у потухшего костра, спиной ко мне, но напряжение, исходившее от него, было осязаемо, как холодный ветер. Стена. Между нами теперь воздвиглась стена — высокая, ледяная и абсолютно непреодолимая. И я сама, своим ударом, заложила в её основание последний камень.

Я не знала, сколько прошло времени — час, два. Небо на востоке начало чуть светлеть, но не голубым или розовым светом утра, а странным, серо-сизым оттенком, будто ночь не хотела уходить, а лишь слегка разбавила свою черноту пеплом. Воздух стал холоднее, влажнее, в нём появился металлический привкус предрассветной росы. И тогда раздался звук.

Не голос, не шаги. Металлический, мерный лязг. Тихий, но чёткий, как удар колокольчика в безмолвном соборе.

Чинк. Чинк. Чинк.

Я открыла глаза, не поднимая головы. Сквозь щель между плащом и землёй увидела сапоги — чёрные, практичные, покрытые тонким слоем дорожной пыли, но начищенные до матового блеска там, где не было грязи. Они двигались медленно, размеренно, от одного солдата к другому.

Каллан.

Он был уже в полном доспехе: кольчуга, нагрудник из кожи с едва видным гербом, наручи, поножи. Всё сидело на нём идеально, будто вторая кожа, и в этом холодном, предрассветном свете металл отдавал тусклым, смертельным блеском. Плащ с ящерицей был закреплён на одном плече, не мешая движениям. На поясе — меч в ножнах. В правой руке — жезл с синим кристаллом, сейчас не светящимся.

Он подошёл к первому солдату, стоявшему неподвижно, как столб. Не сказав ни слова, Каллан поднял руку и потянул за ремень, крепящий нагрудник солдата к кольчуге. Проверил пряжку — крепко ли застёгнута. Затем провёл указательным пальцем по лезвию алебарды, которую солдат держал вертикально. Проверка остроты. Потом перешёл к следующему.

Это было жуткое зрелище — не проверка бойцов командиром, а инспекция инструментов мастером. Механическая, безэмоциональная процедура. Он не смотрел им в лица; взгляд скользил по креплениям, по кромкам лезвий, по тетивам арбалетов. Не спрашивал, всё ли в порядке, — щупал, дёргал, тестировал.

А они… позволяли. Как манекены. Как вещи. Головы были повёрнуты прямо, глаза смотрели в пустоту. Не реагировали на прикосновения, не моргали, не дышали, казалось, громче. Они были расходным материалом, и он проверял, готов ли этот материал к использованию.

Чинк. Он потянул за кольцо кольчуги у третьего солдата.Ш-ш-ш. Палец скользнул по лезвию ножа у четвёртого.Тыц. Короткий, отрывистый щелчок по арбалетной тетиве у пятого.

Каждый звук отдавался в голове, как удар молотка по гвоздю, вбиваемому в крышку гроба — гроба, в котором лежало то, что когда-то было в этих солдатах.

Он приближался. Я замерла, притворяясь спящей, но наблюдая через узкую щель. Его сапоги остановились в шаге от меня. Мельчайшие детали выступили резко: засохшая грязь на подошве, царапина на стальном носке, тонкая трещина на коже голенища. От него пахло холодным металлом и маслом для чистки — видимо, возился с броней и оружием всю ночь.

И тогда я увидела его лицо. Вернее, его часть — он стоял ко мне боком, и в сером свете зари оно проступило из темноты резко, как гравюра.

Он был бледен — бледнее, чем вчера. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на острые скулы и жёсткую линию челюсти. Тени под глазами — глубокие, синевато-чёрные, как синяки. Губы плотно сжаты. Всё лицо превратилось в маску абсолютной, ледяной концентрации. И на этой маске, на левой скуле чуть ниже глаза, отчётливо проступало красное пятно: чёткий, чуть расплывшийся по краям след от четырёх пальцев и ладони. Мой след.

Он не пытался его скрыть — не мазал грязью, не прикрывал волосами. Носил открыто, как клеймо, как напоминание. И в этом заключался какой-то страшный, вывернутый наизнанку вызов. Да, это она сделала. И это — часть того, кто он есть теперь.

Взгляд, холодный и пустой, как у его солдат, скользнул по моей фигуре, закутанной в плащ. Не задержался, не дрогнул. Просто констатировал наличие объекта и двинулся дальше, к следующему солдату. Я для него перестала существовать — не как человек, не как свидетель или угроза, а как элемент пейзажа, как камень на дороге. И от этого игнорирования стало больнее, чем от ночного нападения. Потому что тогда, в своём срыве, он хотя бы видел меня. Сейчас — нет. Была только стена — глухая, высокая, из того же тёмного базальта, что и стены Карн-Дума.

Я закрыла глаза, снова уткнувшись лицом в ткань, и попыталась прогнать ком, вставший в горле. Это не слёзы — это была горечь поражения. Поражения в чём-то, что даже не было битвой.

Когда снова осмелилась выглянуть, Каллан уже заканчивал обход. Подошёл к последнему, восьмому солдату — тому самому разведчику. Проверил его короткий лук, потрогал колчан, кивнул коротким, деловым движением. Затем развернулся и направился не ко мне, а к центру лагеря, где на поваленном дереве, обхватив колени, сидела Рилет.

Она уже проснулась. Жевала длинную полоску вяленого мяса и наблюдала. Поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза… глаза оставались острыми, как у хищной птицы. Они скользили по Каллану, по солдатам, по мне, замершей в своём углу. Она видела всё: след на его лице, моё избегание взгляда, напряжённую тишину, висевшую между нами. Видела, как её тонкие брови чуть приподнялись, как уголок рта дёрнулся в едва уловимой, понимающей гримасе. Она складывала пазл. И, судя по всему, уже сложила.

Каллан остановился перед ней. Не садясь, не снижаясь до её уровня. Смотрел на неё сверху вниз, лицо обращено к ней, но взгляд, казалось, проходил сквозь, упираясь в ствол дерева за её спиной.

— Лагерь банды, — произнёс он ровным, сухим, лишённым интонаций голосом, как будто зачитывал протокольный доклад. — Две лиги к юго-востоку. Сухой овраг, выход к ручью. Два десятка человек, возможно больше. Спит большая часть. Часовые — трое, расположены небрежно.

Он сделал паузу, дав информации впитаться. Рилет перестала жевать; лицо её стало серьёзным, деловым.

— Мы идём пешком. Бесшумно. Вернёмся к полудню, если всё пройдёт по плану. — Перевёл взгляд прямо на неё, и в глазах на секунду мелькнуло не предупреждение, а напоминание. — Оставайтесь здесь. Шуметь — минимум. Костра не разжигать. Если услышите бой — не лезть. Если к полудню нас не будет… действуйте по своему усмотрению. Но Карн-Дум не вариант.

Он не стал объяснять, почему. Не стал уговаривать или давать обещания — просто изложил факты. И в этих фактах заключалась вся безрадостная правда нашего положения: мы были привязаны к нему, как к якорю в бушующем море системы. И если якорь исчезнет — нас смоет.

Рилет медленно кивнула. Не слово согласия, не благодарность за заботу — просто констатация: поняла.

— Удачи, — сказала она просто, и в голосе не было ни сарказма, ни подхалимажа. Лишь грубая честность. В её мире пожелание удачи перед делом было такой же формальностью, как проверка оружия.

Каллан не ответил. Он уже развернулся, отошёл на несколько шагов к центру поляны — туда, где его солдаты выстроились в ровную, бездушную шеренгу. Восемь пар пустых глаз уставились не на него. На жезл в его руке.

Он поднял его. Не высоко, просто на уровень груди. Пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. Он закрыл глаза на секунду — не для концентрации, а, казалось, чтобы подавить какую-то волну тошноты, отвращения к тому, что сейчас произойдёт. Потом открыл. И сжал жезл сильнее.

Синий кристалл на его конце вспыхнул — не ярко, не ослепительно, а тусклым, болезненным светом, словно гниющая древесина в тёмной воде. От него к каждому из солдат потянулись тончайшие, почти невидимые при дневном свете нити синего сияния, как тогда, в лаборатории Нилрема. Я видела, как они впиваются в лбы, в грудь, как те вздрагивают — не всем телом, а мельчайшим, судорожным подёргиванием мышц лица, будто по ним пропустили слабый разряд тока.

Никакой команды вслух не последовало. Ни кивка, ни жеста, лишь мысль, переданная через этот проклятый артефакт. И солдаты отреагировали.

Одновременно. В абсолютной синхронности.

Разом повернулись на сто восемьдесят градусов, их сапоги шуршали по сухой траве в унисон. И двинулись — не строем, не колонной, а растворились в предрассветных сумерках, как призраки. Один свернул влево, между деревьями, другой — вправо, в кусты, третий пошёл напрямик, его серая униформа сливалась с серым светом зари. Они не бежали, не крались в привычном понимании — просто исчезали, становясь частью леса, частью тени, частью наступающего утра. Бесшумно. Без единого звука.

Это было самое жуткое. Не громкая атака, не боевой клич — тихое, методичное, неотвратимое рассеивание смерти по окружающему ландшафту.

Каллан стоял ещё секунду, глядя на то место, где только что были его солдаты. Спина напряжена, плечи подняты. Он снова сжал жезл, и кристалл погас. Затем обернулся.

И его взгляд — быстрый, резкий, как удар кинжала — метнулся в сторону лагеря. Не на меня, не на Рилет. В нашу сторону. Будто он хотел что-то увидеть, что-то запомнить в последний момент. Или будто прощался.

На его лице, освещённом теперь холодным, безжалостным светом наступающего дня, не было ничего: ни сожаления, ни решимости, ни страха. Только пустота — но не та, искусственная, что была у его солдат, а выстраданная, выжженная изнутри.

Потом он развернулся и шагнул в лес, туда, куда ушли первые солдаты. Тёмная фигура слилась с тенями между деревьями, и через мгновение его уже не было видно. Он ушёл. На убийство — весь в своей броне, со своим стыдом, со своей внутренней битвой и с восемью бездушными убийцами на привязи.

Я медленно поднялась, отряхнула плащ. Тело ныло, голова была тяжёлой, как после долгой болезни. Подошла к холодному пепелищу костра, села на камень напротив Рилет. Она доедала полоску мяса, не глядя на меня, ковыряя другой рукой палочкой в золе — будто пытаясь разжечь хоть искру.

Прошло несколько минут. Тишина давила, становилась невыносимой. Нужно было её нарушить — хоть чем-то.

— Думаешь, они справятся? — спросила я наконец, и голос прозвучал хрипло.

Рилет подняла глаза. Взгляд был спокойным, оценивающим.

— С бандой? — фыркнула она. — Да запросто. Эти его куклы-солдаты. Не будут бояться, не будут сомневаться, не станут жалеть. Для них это как срубить дерево или забить скот. Банда Лоуренса — обычный сброд, пьяницы и трусы, которые нападают, только когда уверены в победе. Против таких врагов у них нет шансов.

Она отломила ещё кусок мяса, пожевала, глядя на меня поверх кострища.

— Другой вопрос — что с ним будет после. — Кивнула в сторону леса, куда ушёл Каллан. — И что с нами. Если он вернётся весь в крови, но живой и довольный, Капитул получит то, что хотел. И нас, возможно, оставят в покое. Ненадолго. Если же он вернётся сломанным… или не вернётся вовсе… — Пожала плечами. — Тогда нам действительно стоит собирать манатки и валить на восток. Пока Силерус или власти Капитула не решили, что мы лишние свидетели. И… долги погасить пока не выйдет.

Она говорила спокойно, почти бесстрастно, как о погоде или о ценах на рынке. В этом не было цинизма — лишь выстраданная годами выживания прагматичность. Она давно перестала удивляться жестокости мира; просто учитывала её в своих планах.

Помолчали ещё. Ветер шелестел верхушками сосен, где-то далеко прокричала птица — резкий, одинокий звук, подчёркивающий тишину.

— Ну что, кузина, — наконец сказала Рилет, откладывая палочку и вытирая руки о штаны. — Ночью-то у нас было шумно. Очень шумно. И судя по свежему украшению на физиономии нашего доблестного рыцаря, и по тому, как ты теперь на него не смотришь… это была не просто пощёчина. — Прищурилась, и в глазах мелькнул не праздный интерес, а что-то вроде понимающей озабоченности. — Хочешь потолковать, пока пастух призраков не вернулся? А то с таким багажом молча тащиться — только тяжелее.

Я вздрогнула. Не от вопроса — от той простоты, с которой она его задала. Без осуждения, без подколок. Посмотрела на свои руки, на царапины, на въевшуюся в кожу грязь. На ладонь, которой ударила его — она до сих пор слегка ныла.

— Он… — я начала и замолчала, подбирая слова. — Он не пытался извиниться. Даже не посмотрел на меня утром.

— А ты ждала извинений? — Рилет покачала головой. — Алиса, милая. Он не из тех. Он — загнанный волк. Такие не извиняются — либо кусаются, либо зализывают раны в одиночку. А то, что он сделал… — вздохнула она, — это был не рыцарский порыв. Это был срыв человека, который слишком долго тащил на себе неподъёмный груз. Ты просто оказалась рядом, когда лопнула леска. И рыбка сорвалась, я так считаю.

— Но я же… ударила его, — выдохнула я, и в голосе прозвучала не гордость, а растерянность.

— И правильно сделала, — отрезала Рилет твёрдо. — Никто не имеет права лезть к тебе без спроса. Никакие внутренние демоны не оправдание. Ты защищалась. Другой вопрос… — она наклонилась чуть ближе, голос понизился, — а что это вообще было? Он что, пытался тебя напугать? Унизить? Или это была какая-то кривая попытка… не знаю, связи? В его-то положении?

Я молчала. Потому что сама не знала ответа. Всё смешалось: как можно хотеть человека и одновременно ненавидеть его за то, что он видит твоё нутро? Как можно пытаться стереть кого-то поцелуем?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Он не в себе. В нём что-то есть — что-то древнее и страдающее. И это что-то иногда прорывается наружу.

Рилет внимательно посмотрела на меня, потом медленно кивнула.

— И как же ты это поняла, Алиса? Видишь больше, чем нам, смертным, положено? — Она помолчала. — Держись от этого подальше, кузина. Какие бы демоны в нём ни сидели — это его демоны. И они сожрут любого, кто подойдёт слишком близко, пытаясь помочь или просто понять. Мы с тобой и так по уши в своей грязи. Его трясина другой породы — глубже и смертельнее. Да и с артефактами нужно быть осторожнее, я бы не использовала его так часто. Думаешь, я не вижу, как ты постоянно его достаёшь? Этот Осколок.

Она была права. Я знала, что она права. Но знание не облегчало тяжесть в груди. Невольно я стала его соучастницей, свидетельницей. И просто отойти в сторону теперь было невозможно. Я была втянута — так же, как оказалась втянута в его миссию, в его битву с системой.