Глава 9.3

Время текло то растягиваясь в липкую, бесконечную паузу, то сжимаясь в один мучительный миг, когда вдали, сквозь шум ветра в ветвях, казалось, слышались приглушённые крики. Мы сидели у холодного пепелища, и тишина после ухода Каллана была хуже любого шума — она давила, заставляла прислушиваться к каждому шороху, к каждому щелчку сжимающегося от холода дерева. Казалось, сам лес затаил дыхание в ожидании крови.

Я пыталась занять себя чем-то: поправила узелок с припасами, перебрала вещи в котомке, даже взяла точильный камень и бесцельно провела им по лезвию ножа, не в силах сосредоточиться. Но руки дрожали. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Образы наплывали, смешиваясь в чудовищный коллаж: ледяное сердце Каллана, пульсирующее в трещинах; его тень, поворачивающая ко мне безликую голову; его губы, жёсткие и требовательные; звук удара; его лицо утром со свежим красным следом и пустыми глазами.

Я чувствовала на себе взгляд — не колючий, не оценивающий, а спокойный, выжидающий. Рилет сидела на своём пне, завернувшись в плащ, и смотрела на меня. Не задавала вопросов, не пыталась разрядить обстановку шуткой или болтовнёй. Просто ждала. Будто знала, что во мне что-то должно переполниться и прорваться. И в этой её тихой, ненавязчивой поддержке растаяли последние остатки моего сопротивления.

И она была права. Я не могла больше держать это в себе — ни знание, ни ужас, ни это странное, извращённое соучастие в чужой драме. Всё разъедало изнутри. А ещё было чувство, что если сейчас не выскажусь, не поделюсь грузом, он раздавит раньше, чем вернётся Каллан, раньше, чем мы узнаем, выживем ли сегодня.

Я глубоко вздохнула. Воздух был холодным, влажным, пах хвоей и прелой листвой.

— Рилет, — начала я, и голос прозвучал неуверенно, хрипло. — Ты помнишь ту лавку в городе? «Взгляд Наоборот»?

Рилет медленно кивнула, глаза сузились.

— Анна подарила мне артефакт, да? — потянулась к карману, но не вынула Осколок, лишь коснулась его через ткань. — Камень. Чёрный, с зеркальной гранью.

— Осколок, — произнесла Рилет без вопроса. — Тот, что ни один маг не смог заставить работать. Я помню.

— Он работает, — выдохнула я. — Но не для магов. Он работает для меня.

Рилет не шелохнулась, но выражение глаз изменилось: деловая отстранённость сменилась острым, жадным интересом, смешанным с суеверной опаской. В её мире чудес не бывало, но артефакты бывали — и они всегда что-то значили. Обычно опасность или большую прибыль.

— И что он делает? — спросила она тихо, не сводя взгляда.

Я закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Как объяснить необъяснимое?

— Он… показывает суть. Не людей, а то, что внутри них. То, что движет ими. — Я открыла глаза. — На рынке, когда я посмотрела на торговца, он стал не человеком, а клубком жёлтой, липкой жадности. Ни мыслей, ни лица — только эта страсть брать, обладать.

Рилет молчала, переваривая. Лицо стало непроницаемым.

— А солдаты Капитула? Эти «особые»? — спросила она наконец.

— Пустота. Пепел. Силуэты, выгоревшие изнутри. А в груди у них… маленькие холодные кристаллы, и от них тянутся нити к жезлу Каллана. Они не люди, Рилет. Они механизмы. И таких в Карн-Думе среди стражи ещё больше. А ещё есть конструкты… големы, которые выглядят как люди. В общем, сам чёрт голову сломит…

По лицу Рилет прошла тень. Она кивнула, будто что-то подтвердила для себя.

— А… я? — её вопрос прозвучал не как проявление тщеславия, а как профессиональный интерес. Нужно было знать, насколько она прозрачна для такого инструмента.

Я позволила себе слабую, кривую улыбку.

— Ты — как фейерверк. Оранжевый азарт, зелёный расчёт, красная ярость, серый страх… Всё смешано, всё живёт, всё кипит. Ты очень живая. На их фоне.

Рилет хмыкнула, и уголок рта дёрнулся. Кажется, её это даже порадовало. Но затем взгляд снова стал серьёзным.

— А он? Наш рыцарь с проблемами?

Вот оно. Главное. То, ради чего, наверное, всё и началось. Сердце заколотилось чаще.

— Он… не такой, как все здесь, — начала я, подбирая слова, которые не звучали бы как бред сумасшедшей. — В его груди есть что-то. Не орган, не душа в нашем понимании. Это как… кусок льда. Огромный, светящийся изнутри холодным синим светом. Но он не цельный — весь в трещинах, глубоких. И они светятся по-другому, лилово-чёрным, ядовитым. Кажется, ещё немного — и он разлетится.

Я сделала паузу, глотая воздух. Рилет не перебивала; её глаза были прикованы к моему лицу.

— И это ещё не всё, — продолжила я, голос стал тише, почти шёпотом. — У него есть тень. Настоящая. Не та, что отбрасывает тело — другая. Она живёт в нём. Похожа на дракона или падшего ангела — измождённого, скорбного. И прикована к тому ледяному свету цепями, которые впиваются в неё.

Я посмотрела прямо на Рилет, пытаясь передать весь ужас того момента.

— Она на меня смотрела, Рилет. Повернула голову и поняла, что я её вижу.

Последние слова повисли в холодном утреннем воздухе. Я ждала — ждала смешка, снисходительной улыбки, вопроса «ты уверена, что выспалась?». Но ничего этого не последовало.

Рилет сидела неподвижно, лицо стало каменным. Она не сводила с меня глаз, и в её взгляде не было недоверия — только тяжёлое, безрадостное понимание. Медленно выдохнула, и из груди вырвался не вздох, а стон, глухой и усталый.

— Вот оно что, — прошептала она, отводя взгляд в сторону леса, где скрылся Каллан. — Бастард короля-тирана. С какой-то хреновиной внутри, доставшейся по наследству или вставленной за грехи, или ещё чёрт знает из-за чего. — Покачала головой. — Это многое объясняет. Его статус, то, с какой настороженностью к нему относятся. Почему Капитул обращается с ним как с опасным инструментом, а не как с обычным рыцарем. И почему… — она снова посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, — почему он иногда смотрит так, будто изнутри за мной следит кто-то другой — постарше и зловещее. Я это замечала. Думала, игра света или моё воображение.

Она встала с пня, резким движением отряхнула плащ. Лицо, обычно такое живое и подвижное, стало сосредоточенным, почти суровым.

— Давай-ка пройдёмся, — неожиданно сказала она. — Сидеть здесь и ждать, пока он вернётся с окровавленными руками и ещё более потрёпанной душой — только нервы трепать. У меня какое-то… чувство. Скверное. Не могу его объяснить, но я не люблю быть пешкой, которую оставляют в стороне, пока другие решают её судьбу. Хоть немного контроля, кузина. Хоть глазком глянуть, что там происходит.

Идея пойти туда, к месту резни, вселила в меня ледяной ужас. Но альтернатива — сидеть и ждать, ничего не зная, воображая худшее — была ещё страшнее. Да и Рилет была права. Мы уже не просто попутчицы — мы были связаны этим знанием. И оно не просто давало нам право, а обязывало видеть.

— Хорошо, — кивнула я, поднимаясь. Ноги были ватными, но заставила их слушаться.

Мы быстро собрали самое необходимое: ножи, воду, мои вещи с Осколком. Рилет, к моему удивлению, не стала брать свой огромный рюкзак — оставила его спрятанным в дупле старого дерева. «На случай быстрого отхода», — пояснила коротко. Её движения были точными, экономными, полными той хищной грации, которую я видела в ней на болоте. Она снова превращалась в бойца, в выживальщицу, для которой каждый шаг мог стать последним.

Мы двинулись по направлению, куда ушли солдаты. Следы найти было нетрудно — Каллан и его «особые» не особенно старались скрыть путь. Сломанные ветки на высоте пояса, где проходили алебарды, примятая трава с отпечатками тяжёлых сапог, раздвинутые кусты, не успевшие распрямиться. Они шли быстро, уверенно, не выбирая обходных троп. Им не нужно было скрываться от диких зверей или других путников. Они сами были самой большой опасностью в этом лесу.

Шли мы молча, прислушиваясь. Лес вокруг был непривычно тихим — ни птиц, ни зверья. Будто все живые существа почуяли приближающийся запах смерти и разбежались. Только ветер шумел в вершинах сосен, да наши осторожные шаги нарушали эту гробовую тишину.

И вот, после десяти минут ходьбы, Рилет, шедшая впереди, остановилась и обернулась. Лицо было серьёзным.

— А про вчерашнюю ночь? — спросила она прямо, без предисловий. — Это как-то связано с тем, что ты увидела? С его… тенью?

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу — не от смущения, а от злости, от унижения, от необходимости это вспоминать. Но я уже начала откровенничать; останавливаться было глупо.

— Да, — выдохнула я. — Думаю, да. Это был не он. Вернее, он, но… не контролирующий себя. Как будто всё — боль, ярость, отчаяние, та самая тень — вырвалось наружу разом. Он не пытался меня… — запнулась, подбирая слово, — соблазнить. Он пытался задавить. Своим знанием, своей силой, своим отчаянием. Будто если сможет меня подчинить, стереть, то и его собственные демоны станут тише. Или будто его демон использовал его, чтобы дотянуться до того, кто его видит.

Сказала это и почувствовала странное облегчение. Озвучить, вытащить наружу, назвать — было как вскрыть гнойник. Больно, но необходимо.

Рилет кивнула, словно получила подтверждение своей догадке. Повернулась и снова пошла вперёд, прокладывая путь между кустами.

— Опасный тип, — сказала она через плечо спокойным, аналитическим голосом. — Раненый зверь с демоном в груди. Причём непонятно, кто в ком сидит — он в демоне или демон в нём. — Оглянулась, и в глазах не было осуждения, только холодная расчётливость. — Но, кузина, сейчас он наш зверь. И его демон, и его солдаты-призраки направлены на тех, кто не раздумывая повесил или ограбил бы нас. Это нужно держать в голове.

Остановилась, давая мне поравняться с собой, и посмотрела прямо в глаза.

— Держись от него на расстоянии вытянутой руки. Больше, если сможешь. Он может быть полезен. Он может даже, в каком-то исковерканном смысле, пытаться защищать. Но он непредсказуем. И его внутренний пассажир — ещё больше. Имей наготове что-то потяжелее пощёчины. На всякий случай.

Она говорила не как подруга, дающая совет о несчастной любви, а как стратег, оценивающий ресурсы и угрозы на поле боя. Я кивнула, не в силах ничего сказать. Она была права — абсолютно права. И от этого становилось только горше.

Мы шли ещё минут пять, и с каждым шагом воздух менялся: исчезал запах хвои и влажной земли, появлялся другой — дымок, слабый, едва уловимый, но явственный. Дым от костра. Рилет замедлила шаг, её движения стали ещё тише, ещё осторожнее. Она сделала знак рукой — тише. Мы подкрались к опушке редкой рощицы, за которой начинался склон, поросший кустарником. И отсюда, сверху, нам открылся вид.

Внизу лежал сухой овраг — неглубокий, с пологими склонами, поросшими жухлой осенней травой и редкими кустами. На дне, у самого извилистого русла пересохшего ручья, ютился лагерь.

Не укрепление, не крепость. Сборная солянка из грязных палаток, сколоченных на скорую руку навесов и просто мест для сна под открытым небом, отгороженных от ветра грубыми тканями и кожами. Повсюду валялся хлам: пустые бочки, разбитые телеги, кучи тряпья. Несколько потухших костров чадили слабым дымком. Лагерь спал — или лежал в пьяном забытьи. Фигуры людей виднелись повсюду: кто свёрнут калачиком под одеялом, кто распластан на спине, раскинув руки, кто сидит, склонившись над пустой кружкой. И на них уже надвигалась смерть.

Сначала я не увидела ни Каллана, ни его солдат. Они были тенями, частью пейзажа. Потом мой взгляд, натренированный годами поиска, уловил движение. Там, у самого верха противоположного склона, за кустом, мелькнуло что-то серое. Солдат. Он стоял на колене, арбалет в руках, прицеливаясь в часового на камне. Движения его были плавными, без суеты. Ещё один призрак возник слева, из-за валуна — с ножом в руке, ползущий по-пластунски к тому, кто дремал у костра. Третий, с алебардой, уже спускался в сам овраг: шаги абсолютно бесшумные, серая форма сливалась с цветом утренней земли.

А где Каллан? Я всматривалась в полумрак предрассветного оврага, и сердце бешено колотилось где-то в горле. И тогда я увидела его.

Он стоял на самом краю нашего склона, в тени старой, кривой сосны. Не скрывался. Стоял прямо, во весь рост — тёмная фигура с плащом чётко вырисовывалась на фоне светлеющего неба. В руке — жезл.

Он не смотрел вниз, на лагерь. Голова была слегка повёрнута в нашу сторону. Будто знал, что мы здесь. Будто чувствовал наше присутствие. Или чувствовала его тень.

Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение лица. Но поза… поза говорила о многом. Он не был собранным командиром, отдающим приказы. Он был статуей — застывшей, тяжёлой, несущей на себе весь груз того, что вот-вот должно было произойти. Правая рука с жезлом была опущена вдоль тела, но пальцы сжимали его так, будто металл должен был прогнуться.

Он поднял жезл. Медленно, будто против собственной воли. Синий кристалл на конце слабо вспыхнул — тусклым, больным светом.