Глава 9.4

Мы не спускались в овраг, а остались на краю склона, прижавшись к стволам старых сосен, чья кора была шершавой и холодной под пальцами. Смотреть вниз было всё равно что наблюдать за аквариумом с мутной водой, где вот-вот беззвучно разыграется пьеса ужаса.

Храп стоял такой, что его, казалось, можно было потрогать. Часовые не охраняли лагерь — они отбывали повинность. Один сидел на камне, подбородок уткнувшись в грудь, из полуоткрытого рта тянулась слюна. Другой прислонился к скале, глаза закрыты, руки безвольно опущены. Третий и вовсе растянулся у потухшего костра, обняв пустую бутылку, словно любимую женщину. Это были не воины, а стадо, уверенное в своей безопасности.

Солдаты, до этого бывшие неотъемлемой частью пейзажа, внезапно растворились. Нет, не исчезли. Они начали двигаться, и их движения напоминали течение густой, чёрной жидкости — бесшумной, неумолимой, принимающей любую форму, чтобы обойти препятствие. Они не крались. Они просто существовали в пространстве, и пространство уступало им дорогу.

Первая фаза началась без предупреждения — бесшумное устранение.

Солдат, подкрадывавшийся к часовому на камне, возник из-за валуна прямо за его спиной. Его руки в серых перчатках двинулись с такой скоростью и точностью, что глаз едва успел зафиксировать. Одна обхватила лоб, резко запрокидывая голову назад, другая с зажатым коротким кинжалом провела по обнажённому горлу одним быстрым, глубоким движением — не разрезая, а вскрывая. Часовой дёрнулся, ноги судорожно забили по камню, но звука не было — только влажный, булькающий хрип, быстро затихающий. Тело осело, сползло на землю.

Второй часовой, у скалы, даже не открыл глаз. Тень за его спиной просто накрыла его с головой: одна рука зажала рот и нос, другая с узким, словно шило, кинжалом нашла щель между позвонками у основания черепа и вошла внутрь с лёгким, кошмарным хрустом. Тело обмякло, как тряпичная кукла.

Третий, у костра, просто перестал дышать. Ему наступили коленом на спину, другой рукой резко вывернули голову. Шея хрустнула, как сухая ветка — движение было настолько быстрым и жестоким, что у меня самого перехватило дыхание.

Трое убиты. Меньше чем за десять секунд. Ни крика, ни борьбы — только короткие, влажные звуки, после которых тишина казалась ещё более зловещей.

Вторая фаза: зачистка.

Солдаты, теперь уже шестеро, поскольку двое остались на позициях, разбились на пары и двинулись к шалашам и палаткам. Их серая форма сливалась с грязными брезентами и потемневшим деревом. Подходили к входам: один становился сбоку, прикрывая партнёра и наблюдая за периметром пустыми глазами; другой бесшумно скользил внутрь.

И тогда из грязных палаток, сколоченных на скорую руку навесов и просто углов, отгороженных тряпьём, послышались звуки — не крики, а короткие, приглушённые, которые были страшнее любого вопля.

Хлюп. — тусклый, мягкий звук стали, входящей в мягкие ткани.Угх. — сдавленный стон, обрывающийся на полуслове.Хруст. — тонкий, сухой, говорящий о сломанной кости или раздавленном хряще.

Это не был бой. Это был убой — систематический, методичный, как на бойне. Десять человек, большинство из которых ещё минуту назад видели пьяные сны о золоте и выпивке, перестали существовать. Убили их во сне — без шанса понять, что происходит, без шанса защититься. Жизнь оборвали, как перерезают нитку.

Я стояла, вцепившись в ствол дерева, ногти впивались в кору. Эта эффективность была чем-то новым — чем-то, что отрицало саму идею борьбы, чести, даже страха. Чистое, безличное уничтожение. Стирание жизни, как стирают ошибку с грифельной доски.

Именно в этот момент что-то пошло не по плану. Кто-то в лагере проснулся — может, от звука падающего тела, может, от того самого хлюпающего удара, прозвучавшего чуть громче. Раздался крик — не клич, не предупреждение, а дикий, животный вопль ужаса, оборвавшийся на полуслове, но успевший разорвать тишину, как нож.

Лагерь взорвался.

Пятеро оставшихся в живых выкатились из-под навесов, как тараканы из-под пня. Полуодетые, испуганные, с помутнённым похмельем сознанием, они хватали первое попавшееся: обломок дубины, кривой нож, короткий меч. Среди них был и лидер — грузный, покрытый шрамами и татуировками мужчина с лысой, блестящей от пота головой. На ней нелепо и страшно сидел рогатый шлем — грубая железная каска с двумя короткими, тупыми рогами. Лоуренс. С голым торсом, на котором перекатывались мышцы, обезображенные старыми ранами. В руке он сгрёб с земли тяжёлый боевой топор.

Они высыпали в центр лагеря, озираясь дикими глазами. И увидели не врагов — увидели призраков. Солдаты Капитула не нападали очертя голову, они просто вышли из тени. Встали в полный рост. Шесть серых фигур, забрызганных уже тёмными пятнами, с холодным, безучастным оружием в руках. Смотрели на разбойников не со злобой или презрением — как мясник смотрит на скот, отведённый на убой. Без эмоций, без интереса. Просто констатируя наличие цели.

И тогда, будто по невидимому сигналу, солдаты двинулись вперёд. Не бегом. Шагом — ровным, неспешным шагом, который был страшнее любой яростной атаки.

Началась третья фаза — хаотичная, но не менее смертоносная.

Двое разбойников, молодые парни с перекошенными от ужаса лицами, кинулись на ближайшего солдата с криками. Тот даже не стал парировать — просто принял удар кривого ножа на наруч, в то время как его алебарда описала короткую, смертельную дугу. Лезвие вонзилось одному в бок, под ребро, вырвалось наружу и почти тем же движением обухом ударило второго в висок. Оба рухнули, даже не успев понять, что произошло.

Ещё один разбойник, постарше, с сединой в бороде, попытался зайти солдату сзади. Но тот, не оборачиваясь, резко отступил на шаг, вогнал руку врага с зажатым кинжалом ему в живот, а когда тот согнулся — перерезал горло. Всё — за одно дыхание.

Это была не битва. Это было избиение. Пустые солдаты против испуганных, неорганизованных пьяниц — исход был предрешён.

И только тогда, когда в живых остались лишь двое — сам Лоуренс и ещё один коренастый детина с секирой, — в бой вступил Каллан.

До сих пор он наблюдал с высоты, как дирижёр, следящий за оркестром. Теперь он спрыгнул в овраг. Его спуск не был героическим прыжком — он просто шагнул с края, упал на несколько футов вниз, мягко приземлился на согнутые ноги и выпрямился. Появление было не вызовом, а явлением — силой, которая до сих пор лишь направляла других, а теперь решила действовать сама.

Он не кричал, не бросал вызов. Он просто пошёл. Прямо на Лоуренса. Плащ развевался за спиной, нагрудник отливал тусклым светом в утренних лучах, пробивающихся через край оврага. В правой руке — меч. В левой — жезл, но сейчас он держал его просто, как палку.

Коренастый детина с секирой, увидев его, с рёвом кинулся вперёд, пытаясь защитить своего главаря. Каллан даже не замедлил шаг. Он просто парировал тяжёлый удар секиры своим мечом, отведя его в сторону, и коротким, резким тычком кинжала, внезапно оказавшегося в левой руке (жезл был заткнут за пояс), ударил нападавшего в горло. Не глубоко — но достаточно, чтобы перерезать что-то важное. Детина захрипел, уронил секиру, схватился за шею, из которой хлестала алая струя, и рухнул на колени.

Каллан прошёл мимо него, даже не взглянув. Его глаза были прикованы к Лоуренсу. Лидер банды, видя, как его люди гибнут, как мухи, пришёл в ярость — не в страх, а в слепую, животную ярость обречённого зверя. Поправил на голове нелепый рогатый шлем, сжал топор и с протяжным, хриплым рёвом бросился на Каллана.

Это не была дуэль. Это была казнь.

Каллан встретил его — не отступая, не уворачиваясь. Принял удар топора на свой меч. Звук удара — оглушительный звон стали о сталь — прокатился по оврагу. Лоуренс был силён, очень силён — его удар заставил Каллана отклониться, сделать шаг назад для устойчивости. Но на лице рыцаря не было ни напряжения, ни усилия, только холодное, сосредоточенное внимание.

Лоуренс, ободрённый, занёс топор для второго удара. И в этот момент Каллан атаковал.

Его движение было обманчиво простым. Он не стал бить в полную силу — сделал короткий, резкий выпад кинжалом не в тело, а в руку, держащую топор. Лезвие вошло в предплечье Лоуренса чуть выше запястья, разрезав сухожилия. Разбойник вскрикнул от боли, пальцы разжались, топор выпал. И тогда Каллан, используя инерцию собственного выпада и отчаянный крен противника вперёд, вогнал меч ему под ребра.

Не прямо — снизу вверх, под острым, смертельным углом. Клинок вошёл легко, будто в масло. Лоуренс замер. Его глаза, полные ярости, вдруг наполнились непониманием. Посмотрел вниз, на рукоять меча, торчащую из тела, потом на лицо Каллана. Губы шевельнулись, но вместо слов из них хлынула струя алой, пенистой крови.

Каллан не стал ждать — резко выдернул меч, развернув лезвие, чтобы нанести максимальные повреждения. Лоуренс рухнул навзничь, тело судорожно дёрнулось несколько раз, а затем замерло. Выражение лица так и осталось глупым, детским непониманием. Он умер, так и не осознав, что его убили не в честном бою, а как проблему, которую устранили.

Последнего разбойника в лагере — подростка лет шестнадцати, который стоял в стороне, трясясь от ужаса и роняя из рук короткий нож, — солдаты просто окружили и закололи. Все разом. Без жестокости, без злорадства. Просто устранили последнюю цель. И всё.

Тишина, которая воцарилась после, была страшнее любого шума. Уже через минуту в овраге каркали вороны — первые чёрные тени слетались на пир.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Всё произошло так быстро: семь, может, восемь минут. От первой смерти часового до последнего вздоха подростка — два десятка тел. И ни одного со стороны нападавших. Солдаты стояли неподвижно, как и прежде, лишь на их серой униформе теперь были тёмные, липкие пятна. А в центре этого ада стоял Каллан.

Он дышал ровно, почти спокойно. Грудь плавно поднималась и опускалась. Меч в правой руке был красным до самой гарды, с него капала густая, тёмная кровь. Плащ и нагрудник — забрызганы алыми брызгами и более тёмными, почти чёрными пятнами. Он смотрел на жезл, который снова держал в левой руке. Смотрел долго, пристально — будто пытаясь разглядеть в тусклом синем кристалле отражение того, что только что совершил.

Потом он поднял голову и обвёл взглядом своих солдат. На его лице не было торжества победителя, не было отвращения к резне, не было даже усталости. Была пустота — но не та искусственная, что у его солдат, а леденящая, выжженная изнутри пустота человека, который только что совершил нечто чудовищное и не почувствовал ничего. Ничего, кроме, может, лёгкого облегчения, что это закончилось.

Он сделал едва заметный жест жезлом. Солдаты разом повернулись и начали строиться в ту же безупречную шеренгу. Двое спрыгнули к остальным, и восемь фигур выстроились в ряд — готовые идти.

Каллан вытер лезвие меча о плащ ближайшего разбойника, вложил его в ножны. Потом, не оглядываясь на поле боя, не бросая прощального взгляда на тела тех, кого убил, он направился к склону, по которому спустился. Его шаги оставались такими же твёрдыми и размеренными, как и прежде. Ничто не выдавало в нём человека, только что вынесшего два десятка смертных приговоров и приведшего их в исполнение.

Он поднимался прямо к нам. Мы не успели отступить, скрыться — застыли на месте, заворожённые этим леденящим зрелищем. И вот он вышел из тени оврага на свет, и его глаза встретились с моими.

Всего на долю секунды. Но этого хватило. В его глазах не было извинений за ночь, не было напоминания о моём ударе, не было даже удивления, что мы здесь, что мы видели. Была та же пустота, что и на лице. Но в глубине этой пустоты, как далёкая, угасающая звезда, мелькнуло нечто — не признание, не связь, а что-то вроде… констатации. Да, вы видели. Да, это был я. Или то, чем я стал.

Он прошёл мимо нас, не останавливаясь. Запах ударил в нос — холодный металл, пот, резкий, медный дух свежей крови. Остановился в нескольких шагах, повернулся к солдатам, уже выстроившимся позади него.

— Очистить оружие и доспехи. Проверить снаряжение. Через десять минут выдвигаемся, — произнёс он ровным, хрипловатым от напряжения, но абсолютно спокойным голосом. Будто отдавал приказ о заготовке дров, а не о приведении в порядок орудий убийства после бойни.

И только тогда, бросив короткий, общий взгляд на нас с Рилет, добавил:

— Дело сделано.

Два слова. Сухие, без эмоций. Просто завершённое задание — в них не было ни гордости, ни сожаления.

Я смотрела на него. На свежий след от моей ладони на скуле, который теперь казался таким незначительным на фоне всего остального. На доспехи, забрызганные чужой жизнью. На его солдат-машин, бесстрастно чистящих клинки. И думала не о нашем спасении, не о победе над бандой — думала о том, что Капитул Карн-Дума только что выпустил на волю, а потом вновь втянул на поводок нечто чудовищное. И это чудовище теперь шло с нами обратно в город.

Тишина после его слов повисла тяжёлым, неловким грузом. Рилет, стоявшая рядом, первой нарушила её. Она вздохнула — не облегчённо, а устало, по-деловому.

— Ну что, — сказала она, отряхивая с плаща несуществующую пыль. Голос звучал нарочито бодро, пытаясь разрядить ледяную атмосферу. — Сначала в лагерь, подберём наши пожитки, а потом в город? По-моему, наш доблестный рыцарь заслужил хороший отчёт. А мы — хоть какую-то передышку. И, может, даже оплату.

Она посмотрела на Каллана, но тот уже отвернулся, контролируя действия солдат. Он не ответил — просто кивнул, один раз, резко. Согласие. Или безразличие.

Конец девятой главы.