Я с вами. Глава 10.1

Солнце стояло в зените — беспощадное и слепое, выжигающее последние следы утренней прохлады. Оно висело над равниной не светилом, а раскалённым медным диском, от которого не было спасения. Воздух дрожал над землёй, искажая очертания дальних холмов, превращая их в мираж, в колеблющееся марево боли и усталости.

Мы не шли — мы бежали. Не бег в полном смысле, но марш-бросок, давно превратившийся в изнурительную, бесконечную пытку. Каллан задавал темп — быстрый, почти беговой шаг, не оставлявший пространства для передышки, для осмысления, для простого человеческого дыхания. Он двигался впереди, его тёмная фигура с развевающимся плащом казалась не человеком, а метрономом, отбивающим такт этого сумасшедшего, безжалостного движения. Он не оглядывался, не спрашивал, поспеваем ли мы. Спина — прямая, жёсткая, закованная в отчищенный до блеска доспех — была стеной, от которой отскакивали любые мысли о замедлении, остановке, жалости.

А жалеть в первую очередь следовало самих себя.

Мир сузился до трёх ощущений: пыль под ногами, огонь в лёгких и колющая, свинцовая тяжесть в ногах. Мы с Рилет двигались, почти не сознавая, как переставляем ноги. Инстинкт самосохранения и слепая воля, заставлявшая не отставать от этого каравана смерти, — вот что управляло нами. Я шла, уставившись в спину Каллана, в переплетение ремней его доспеха, в знакомый герб ящерицы на горе, теперь казавшийся не символом, а клеймом, выжженным на самой коже мира.

Пыль стала элементом бытия. Её было так много, что она поднималась столбом от сапог солдат, висела в воздухе плотной серо-жёлтой пеленой, оседала на лицо, губы, ресницы. Я чувствовала её вкус — сухой, землистый, с горьким привкусом пепла. Она забивалась в нос, царапала горло, смешивалась с потом, превращая кожу в липкую грязную корку. Каждый вдох был борьбой: лёгкие цеплялись за горячий, пыльный воздух, не находя в нём насыщения, лишь новую порцию усталости.

Пот заливал глаза, слепил, стекал по вискам солёными ручьями. Я пыталась вытереть его рукавом, но ткань плаща была уже пропитана им же — грубая и влажная от грязи и изнеможения. Губы потрескались, на них выступали капельки крови; я постоянно слизывала их, ощущая знакомый металлический привкус — привкус напряжения, страха, истощения.

Ноги горели. Каждый шаг отдавался резкой ноющей болью в мышцах бёдер, в икрах, в подошвах, стёртых до мозолей грубой кожей сапог. Казалось, ещё немного — и они откажутся слушаться, рухну на эту проклятую выжженную землю и уже не встану. Но я шла. Остановиться означало остаться здесь, на равнине, под беспощадным солнцем, с этими призраками, шагавшими за нами. В который раз я горько жалела, что Гнидка осталась на постоялом дворе.

Рилет двигалась рядом, её дыхание было прерывистым и хриплым. Иногда она спотыкалась, и я инстинктивно хватала её за локоть, чувствуя, как её тело дрожит от напряжения. Она не жаловалась — лишь качала головой, отряхивалась и шла дальше. Лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь стало маской измученной решимости. Мы не разговаривали. На это не было сил. Да и что можно было сказать? Слова казались пустыми и бессмысленными на фоне увиденного. На фоне того, что мы теперь носили внутри — тяжёлый, липкий ком ужаса и отвращения.

Я украдкой наблюдала за Калланом, пытаясь найти в его безупречной механической походке признаки той же усталости, того же опустошения, что пожирали нас с Рилет. И находила — но не там, где ожидала. Он не был запыхавшимся, его шаг не сбивался, спина не гнулась под невидимым грузом. Однако детали выдавали его.

Правая рука, обычно так уверенно лежавшая на эфесе меча, время от времени слегка подрагивала — едва заметная дрожь, будто им самим не осознаваемая. Глубже и темнее стали провалы под глазами, видные под шлемом — не просто тени усталости, а синеватые впадины, словно выеденные изнутри. Даже поворот головы для беглого взгляда на горизонт совершался чуть медленнее, будто каждое движение требовало отдельного, сознательного усилия.

Он не уставал так, как мы. Его усталость была иного рода — не физической, а той, что разъедает душу, выжигает всё изнутри, оставляя лишь пустую обугленную скорлупу. Он нёс на себе не только вес доспехов и оружия, но и тяжесть только что совершённого. Тяжесть приказа, который отдал. Тяжесть двадцати с лишним жизней, оборванных по его воле. И тяжесть того, что сидело в нём самом — того ледяного сердца, той тени, древнего страдающего существа, которое теперь, после этой бойни, казалось, стало ещё ближе к поверхности, ещё голоднее.

И он прятал эту усталость — за броней дисциплины, за маской командира, за ледяным взглядом, не позволявшим задавать вопросы, жаловаться, даже думать о слабости. Он был скалой, о которую разбивались все наши немые вопросы, страх и отвращение. От этого становилось ещё страшнее: если даже он, с его внутренним монстром и железной волей, балансировал на грани, то что оставалось нам?

А позади, неотступно и беззвучно, следовал отряд. Солдаты. Те самые «особые», «продукт программы «Чистая Сталь».

Они просто шли. Их серая униформа почти не была испачкана — лишь несколько тёмных пятен, уже высыхавших под солнцем и превращавшихся в жёсткие корки. Лица оставались пустыми, глаза смотрели прямо перед собой — не моргая, не выражая ничего. Ни усталости, ни напряжения, ни даже простого физического дискомфорта. Они дышали — я видела, как слегка поднимались и опускались их грудные клетки, — но дыхание это было ровным и механическим, словно работа поршня в отлаженной машине.

Они не потели. На лбах и висках не было ни капли влаги. Кожа под слоем дорожной пыли оставалась сухой, холодной, почти мёртвой. Они держали тот же быстрый размеренный шаг, что и Каллан, но в их движении не было даже минимальной человеческой неровности, способной выдать усталость. Они были идеальны. Идеально пусты.

Я смотрела на них и чувствовала приступ тошноты — не физической, а глубокой, экзистенциальной. Это были не люди. Это были инструменты, расходный материал, который использовали и будут использовать снова и снова, пока он не сломается. И самое ужасное — они, кажется, даже не осознавали этого. Не осознавали, что только что убили два десятка человек. Не осознавали, что сами были на волосок от смерти. Не осознавали вообще ничего. Они просто выполняли функцию. И сейчас их функцией было — идти.

Мой палец в кармане нащупал гладкую, холодную поверхность Осколка. Он молчал — не пульсировал, не излучал того странного пронизывающего холода. Но его присутствие ощущалось — как немое напоминание. О том, что я видела и чего забыть нельзя. О пустых выгоревших силуэтах, о холодных кристаллах в их груди, о серебряных нитях, связывавших их с жезлом Каллана. Я видела их суть. И видела суть самого Каллана — то ледяное сердце, ту тень, ту внутреннюю битву, казавшуюся теперь вышедшей на новый виток. Ловила себя на том, что слежу не за дорогой, а за напряжённой линией его плеч, за тем, как сжимаются и разжимаются пальцы на рукояти меча, за каждым мельчайшим движением, способным выдать то, что он так тщательно скрывал.

И злилась на себя за это — за то, что меня до сих пор заботило, что с ним происходило. Злилась, потому что где-то в глубине, под всеми слоями страха, отвращения и гнева, пробивалось нечто вроде понимания. Соучастия. Мы оба были свидетелями — он активным, я пассивным. Но мы видели одно и то же. И это знание создавало между нами странную, болезненную связь, которую не могли разорвать ни его ледяное презрение, ни моя ярость, ни этот бесконечный изматывающий марш.

Мысли скакали в голове, как обезумевшие птицы, не находя покоя: от вязких кровавых воспоминаний об овраге — к физической боли в ногах — к ощущению липкой пыли на коже — и снова к его спине, к дрожащей руке, к тому безмолвному леденящему взгляду, которым он окинул нас после бойни. «Дело сделано». Всего два слова. Сухие, без эмоций. Как отчёт. И за ними — пустота. Та самая, что я видела в его глазах. Та самая, что, возможно, уже начинала заполнять и меня.

Равнина медленно, но верно подходила к концу. На горизонте, сквозь дрожащее марево жары, начали проступать знакомые очертания — зубчатые стены, угрюмые башни, тёмная, давящая масса камня. Карн-Дум. Не временный дом, не убежище. Ловушка. Тюрьма. Пасть, которая вот-вот снова поглотит нас.

С каждым шагом вперёд воздух менялся, насыщаясь знакомой горечью. Запах страха. Запах контроля. Запах тысяч жизней, сдавленных в тисках системы — пота, гнили, дыма и вечного, не проходящего напряжения. Он висел над городом невидимой пеленой, и теперь, приближаясь, мы входили в неё, вдыхали, пропитывались ею.

Стены росли, становясь выше, массивнее, подавляюще. Они не защищали — они заключали в оковы. Ворота, к которым мы подходили, были не вратами в город, а входом в гигантский бездушный механизм, уже начавший перемалывать нас.

Именно тогда, когда до ворот оставалось не больше сотни ярдов, Рилет наклонилась ко мне. Движение её было резким, порывистым, но голос, когда она заговорила, оказался удивительно тихим, сдавленным, почти шёпотом, едва пробивавшимся сквозь шум тяжёлого дыхания и мерный топот сапог.

Она прикрыла рот рукой, будто поправляя платок, и слова полились быстро, отрывисто, полные той деловой, хищной энергии, которая, казалось, никогда не покидала её полностью.

— Слушай, кузина, — прошептала она, и уставшие, но всё ещё острые глаза метнулись к Каллану, затем к воротам, снова ко мне. — Как только впустят — действуем. Чётко и быстро.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, лишь глотая пыльный горячий воздух.

— Наш рыцарь побежит отчитываться к своим хозяевам. В Капитул. Это его долг, его повинность. Он поведёт своих пустых солдат и, возможно, нас, если не придумает, как отцепиться.

Её пальцы сжали мой локоть — не больно, но настойчиво.

— Ты иди с ним. Не отставай. Притворись всё той же испуганной, послушной попутчицей, которая просто жаждет защиты. Смотри в пол, делай испуганное лицо, не встревай в разговоры. Твоя задача — отвлечь всех этих бюрократов, если что. Стань фоном. Частью пейзажа. Поняла?

Я снова кивнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается — страх, сопротивление, понимание необходимости. Быть частью пейзажа. Быть ничем. Именно того, чего я так боялась, оказавшись в этом мире. И именно то, что теперь могло спасти.

— А я... — Рилет выпустила мой локоть, её губы растянулись в быстрой, едва уловимой ухмылке, лишённой веселья, полной лишь холодного расчётливого азарта. — Я наведаюсь к Силерусу. Пора отдавать долги. Передам ему то, что подцепила в коридорах Капитула — про инквизитора Виллара, про поиски связанных с убийцами Утрена.

Она помолчала на секунду, взгляд заострился ещё сильнее.

— А ещё... — наклонилась ещё ближе, и шёпот стал почти неслышным, — сверху подороже втюхаю кое-что из того, что ты через свою штуковину разглядела. Про пустых солдат, про эти кристаллы, про нити. Про ледяное сердечко и тень нашего рыцаря. Всё, что рассказала.

Я вздрогнула, ощутив холодную волну, пробежавшую по спине. Выдать это. Превратить в информацию, в товар. Продать. Это было… логично. Прагматично. Именно то, что сделала бы Рилет.

— Информация — валюта, я так считаю! — закончила она, и в глазах блеснул тот самый огонь — не азартный, а холодный, хищный, голодный. Огонь выживальщицы, нашедшей способ не только отдать долг, но и заработать. Огонь того, кто играет в игры со ставкой на жизнь — и намерен выиграть.

Она отстранилась, приняв слегка сгорбленный вид усталой путницы. Мы уже подходили к воротам. Стражники — те самые, знакомые, с потёртыми кирасами и вечными подозрительными взглядами — уже уставились на нас. Среди них я узнала сержанта Джонаса — того самого, что пропускал нас в город в первый раз. Его взгляд скользнул по Каллану, по солдатам, по нам с Рилет, и в глазах мелькнуло не уважение и не страх, а скорее усталое, циничное понимание. Ещё одна партия, вернувшаяся с грязной работы. Ещё немного крови на камнях Карн-Дума.

Каллан подошёл к воротам, не замедляя шага. Не стал представляться, не стал показывать пропуск — просто кивнул Джонасу. Тот, после секундной паузы, махнул рукой. Ворота со скрипом начали открываться, пропуская нас внутрь.

И вот мы снова в городе. Запах ударил в нос с новой силой — густой, сложный, отвратительный. Звуки — гул голосов, скрип повозок, крики торговцев — обрушились на нас, после тишины равнины казавшиеся оглушительными. Толпа, кишащая на узких улицах, смотрела на солдат, на Каллана, на нас, двух запылённых измученных женщин. Взгляды были разными: любопытство, страх, безразличие, скрытая ненависть.

Рилет не стала ждать. Метнула последний быстрый взгляд — держись — и буквально растворилась. Один шаг в сторону, ловкое движение между двумя гружёными телегами — и её уже не было. Она исчезла в тёмном проулке, который вёл вглубь трущоб, к лабиринту переулков, где обитал Силерус и ему подобные. Ушла, как тень, как призрак, оставив меня одну. С Калланом и его отрядом бездушных солдат.

Я осталась стоять, чувствуя, как одиночество накрывает холодной тяжёлой волной. Каллан уже двинулся вперёд, не оглядываясь, не проверяя, следую ли за ним. Солдаты пошли следом — чётким, синхронным шагом. И я двинулась тоже, потому что выбора не оставалось. Оставаться здесь одной, в этом враждебном городе, было ещё страшнее.

Я шла позади, глядя на его спину, на знакомый герб, на развевающийся плащ. Думала уже не о победе над бандой, не о спасении, не о будущей оплате. Думала о том, что мы только что совершили. О том, что стали частью машины этого королевства, перемалывающей жизни и выдающей бумажки. О том, что наш хрупкий, треснувший альянс, прошедший через огонь и кровь, всё ещё держался — но каждая трещина в нём становилась глубже. И о том, что впереди ждала лишь неопределённость. И призраки прошлого, с каждым шагом становившиеся ближе, реальнее, голоднее.