Глава 10.2

Пандус вздымался перед нами, как гигантская спиральная змея из отполированного камня, вьющаяся вверх по скале к подножию Капитула. Мы поднимались медленно, размеренно, но теперь темп задавала не яростная спешка бегства, а тяжёлая, усталая поступь возвращения. Возвращения не домой, а на проверку, на отчёт, на поглощение бюрократической машиной, ждавшей своего топлива — нашей крови, нашего страха, нашего молчаливого согласия.

Я шла, глядя не вверх, а прямо перед собой, на спину Каллана, но периферическим зрением впитывала все перемены вокруг. Изменений было много — не в камне, не в архитектуре, всё оставалось прежним: строгие геометрические блоки из тёмного базальта, высокие узкие окна за декоративными решётками, гербы на дверях, отлитые из бронзы. Перемены происходили в моём собственном восприятии.

Вспомнился вид через Осколок. Золотистые нити, тянущиеся вверх, к вершине скалы. Паутина страха, амбиций, холодного расчёта. Теперь, даже не вынимая артефакта, я чувствовала их присутствие. Чувствовала, как воздух насыщен невидимыми связями, как каждый камень, каждый взгляд, каждый шорох ткани на безупречно одетых прохожих был частью этой гигантской бездушной сети.

Люди на пандусе оставались теми же: хорошо одетые, с сосредоточенными отстранёнными лицами, движущиеся целенаправленно, без лишних взглядов, без слов. Но теперь их взгляды, скользнув по нашей процессии, задерживались на мгновение дольше. Не с любопытством или уважением — с холодной аналитической оценкой. Они видели Каллана в доспехах, забрызганных тёмными пятнами. Видели меня — запылённую, измученную, с лицом, на котором, вероятно, читалось всё: усталость, отвращение, пустота. Видели солдат — серых, безликих, безупречных в своей ужасающей пустоте.

И в их взглядах я улавливала не только привычное высокомерие или холодное презрение к тем, кто пришёл снизу. Чувствовалась осторожность. Сдержанность. Почти неуловимый оттенок страха, который они, мастера самоконтроля, тут же прятали за маской безразличия. Мы шли не просто с рыцарем — мы шли с отрядом «особых» солдат. С продуктом системы, вышедшим наружу и теперь возвращавшимся назад, выполнив свою функцию. Они, слуги системы, знали, на что способны эти серые фигуры. Знали, что эти пустые глаза видели смерть, и что смерть, возможно, видела их в ответ. Это знание накладывало отпечаток, создавая невидимый барьер, заставлявший отступать на полшага, опускать взгляд на долю секунды раньше, замирать в почтительном, но леденящем молчании.

Каллан шёл впереди, не обращая на них внимания. Я следовала за ним, чувствуя, как всё тело протестует против каждого шага вверх. Мышцы ног горели, дыхание сбивалось, в висках стучала тупая навязчивая боль. Но эта физическая боль была почти благом — она отвлекала от другой, внутренней, от той пустоты, что начала разрастаться внутри после увиденного в овраге. Я цеплялась за неё, как утопающий за соломинку, потому что альтернатива — думать, чувствовать, помнить — казалась невыносимой.

И вот пандус сделал последний поворот. Перед нами открылась та самая широкая плоская площадка, вырубленная прямо в скале. И за ней — он. Капитул.

Он высился, как и в первый раз, но теперь воспринимался не как чуждая, пугающая громада, а как нечто ещё более ужасное — знакомое. Я знала, что скрывается за этими стенами: знакомый холод, знакомый запах страха, бесшумные коридоры и безликие служители. Это знание не приносило облегчения — лишь усиливало чувство ловушки. Мы шли не на неизвестность, а в пасть, уже попробовавшую нас на вкус и теперь готовившуюся пережевать.

И мост. Широкий для повозки, но хрупкий на фоне массивности того, что соединял. Из тёмного камня, с ажурными, почти кружевными перилами, чей узор напоминал сплетённые колючки или застывшие молнии. И опускающаяся решётка в начале — чёрная, с зубцами, похожими на клыки. Она была поднята, как и тогда, но теперь её вид вызывал не просто страх, а глухое, беспомощное понимание: мы вошли в эту пасть добровольно. И выйти сможем только с разрешения. Если разрешат.

Мост охраняли. Восемь стражников в полных латах, отливавших тёмным, почти чёрным блеском — «Элитный гарнизон Его Величества». Они стояли неподвижно, как статуи, с опущенными забралами, скрывавшими лица. Их выправка была безупречной: ни единого лишнего движения, ни малейшего наклона головы. Они смотрели сквозь пространство, будто их задачей было просто быть частью пейзажа.

В первый раз офицер взял у Каллана пропуск, нанизав его на острие копья, рассмотрел и кивнул. Было хоть какое-то взаимодействие — пусть безмолвное, пусть унизительное. Сейчас его не было.

Наша процессия подошла к мосту. Каллан даже не замедлил шаг, шёл прямо, не глядя на стражников, не вынимая пергамента. И они… отреагировали. Но не так, как тогда. Не было офицера, вышедшего вперёд, не было проверки. Просто, будто по невидимому сигналу, стражники с обеих сторон сделали синхронный шаг в сторону — один, ровный, безупречный. Они отодвинулись, открывая проход, но их движения были лишены даже намёка на внимание к нам. Не смотрели на Каллана, на солдат, на меня. Мы были не людьми, предъявляющими пропуск. Мы были деталью, которая должна пройти. И деталь прошла.

Это игнорирование оказалось в тысячу раз унизительнее любой проверки. Оно говорило: ты настолько незначителен, настолько предсказуем, настолько вписан в систему, что даже не удостаиваешься взгляда. Ты — функция. И функция выполняется.

Мы ступили на мост. Камень под ногами был гладким, почти скользким. Высота, как и тогда, оказалась головокружительной: внизу, далеко-далеко, клубились крыши нижнего города, похожие на грязное шевелящееся лоскутное одеяло. Ветер здесь был сильнее, холоднее, напевал ту же тонкую леденящую песню. Я шла, глядя прямо перед собой на массивные двери Капитула, но краем глаза видела ту самую опускающуюся решётку за спиной. Она оставалась поднятой. Пока что.

Двери Капитула были такими же огромными, как я запомнила, — из тёмного, почти чёрного дерева, усиленного полосами кованого железа. Те же два массивных кольца в пастях львиных голов. Но на этот раз не было даже мига ожидания. Едва мы подошли, одна из створок беззвучно отъехала внутрь, открывая проход. Никого за ней не было видно — лишь тот же тёмный, холодный поток воздуха изнутри, пахнущий камнем, воском, страхом и чем-то ещё, резким и техногенным. Озоном? Гарью? Сладковатым химическим запахом, который я уже начала ассоциировать с лабораториями Нилрема.

Мы переступили порог, и дверь так же беззвучно закрылась за нами. Впереди открывался тот же вестибюль, если это можно было так назвать. Помещение огромное, с высоким, уходящим в темноту потолком. Стены — гладкий отполированный камень тёмного базальта. Ни украшений, ни картин, ни гобеленов. Лишь факелы в железных бра — их пламя ровное, почти не мерцающее, светящее холодным белым светом, не отбрасывающим теней. Пол был выложен огромными плитами того же камня, отполированными до зеркального блеска, в котором смутно отражались наши искажённые силуэты: Каллан — прямой и тёмный; я — сгорбленная и серая; солдаты — безликие тени.

И тишина. Та же тишина подавления, где звук глох, растворяясь в пространстве. Даже наши шаги — теперь более уверенные, но всё ещё усталые — отдавались приглушённо, будто мы шли по толстому ковру из молчания.

В первый раз нас встретил проводник — человек в серой рясе с лицом цвета мокрого асфальта. Он вёл нас, бесшумно скользя по полу, не оглядываясь. Сейчас проводника не было. Дверь закрылась, и мы остались стоять в пустом вестибюле, никто не вышел нам навстречу.

Каллан не стал ждать. Кивнул мне — коротко, резко — и двинулся вперёд, но не к залам ожидания, а вбок, в один из узких тёмных проходов, ведущих вглубь здания. Он знал дорогу. И система, кажется, ожидала, что он её знает.

Мы шли. Солдаты следовали беззвучно, их синхронные шаги оставались единственным звуком, нарушавшим гнетущее безмолвие. Я шла за Калланом, чувствуя, как знакомый маршрут отпечатывается в памяти. Мы миновали несколько залов — огромных, пустых, с высокими колоннами и узкими окнами-бойницами, через которые падали чёткие геометрические полосы света. В одном из них, как и тогда, рядами сидели писцы в одинаковых серых туниках, склонив головы над пергаментами. Непрерывный монотонный гул — скрип перьев, шуршание бумаги — заполнял пространство. Никто не поднял головы, никто не взглянул на нашу процессию. Они просто писали. Бесконечно.

Я не удержалась, бросив взгляд на то место, где тогда увели писца, который замер. Теперь там сидел другой — молодой, с тщательно приглаженными волосами, его рука двигалась быстро, почти судорожно. Он писал, не поднимая глаз, и в позе читался такой концентрат страха, что стало физически не по себе. Контроль здесь был абсолютен. И он держался, не обращая внимания на наши маленькие драмы.

Мы свернули в тот самый коридор, который вёл к лабораториям Нилрема. Грубый тёмный базальт, внушавший хоть какое-то почтение к древности и силе, сменился гладкими холодными панелями из серо-стального сплава. Они были отполированы до слепящего в свете матовых светильников блеска и отражали наши искажённые, уставшие лица: моё — бледное, с тёмными кругами под глазами; Каллана — застывшее в маске ледяной концентрации; солдат — чьи отражения казались ещё пустее их самих.

И чёрные стёкла. Листы совершенно чёрного, непроницаемого стекла, вмонтированные в стены через равные промежутки. Они не отражали свет — они поглощали его, создавая слепые мёртвые пятна в блестящей поверхности. Пройти мимо было почти физически неприятно: казалось, из них исходит холод — не температуры, а нечто иное, пустота, вывернутая наизнанку. И чувство взгляда — острого, оценивающего, всевидящего. Я знала, что за этими стёклами кто-то есть. Наблюдает. Изучает. Записывает.

Осколок в кармане отозвался. Не пульсацией и не холодом — лёгким, едва уловимым теплом, быстро сменившимся привычным ледяным прикосновением. Как будто он реагировал на что-то: на скрытую магию, на технологию, на саму атмосферу этого места. На концентрацию контроля, доведённого до уровня, где оно становилось почти осязаемым, физическим явлением. Вынимать его я не стала. Инстинкт самосохранения, обострённый усталостью и страхом, подсказывал: здесь не место для любопытства. Здесь место для покорности.

Каллан шёл впереди, его шаги по мягкому звукопоглощающему покрытию были бесшумны. Он не оглядывался, не проверял, следую ли я. Просто вёл, как человек, знающий свою участь и принимающий её без слов. Правая рука лежала на эфесе меча, не сжимая, а лишь касаясь — привычный, успокаивающий жест. Но я видела напряжение в его плечах, в линии челюсти, сжатой так, что под кожей играли мышцы. Он не хотел сюда возвращаться. Но выбора у него не было. Как и у меня.

И вот мы остановились перед дверью. Той самой — без ручки, таблички, каких-либо признаков, просто гладкая металлическая поверхность, сливавшаяся со стеной. В прошлый раз её открыл проводник, приложив ладонь к определённому месту. Сейчас проводника не было. Только мы, холодный металл и чувство неловкого ожидания.

Я стояла, глядя на эту дверь, чувствуя, как усталость накатывает новой волной, смешиваясь с глухим раздражением. Всё здесь было устроено так, чтобы лишить последних крупиц контроля. Даже дверь нельзя было открыть самому. Нужно было ждать разрешения, когда система соизволит впустить.

И вдруг, движимая необъяснимым порывом — смесью любопытства, вызова и того самого раздражения, — я сделала шаг вперёд. Каллан, стоявший чуть в стороне, не остановил. Он даже не повернул головы, лишь наблюдал краем глаза, лицо оставалось непроницаемым.

Я подняла руку. Пальцы, потрескавшиеся от пыли и солнца, коснулись гладкого холодного металла. Он был идеально ровным, без малейшей щели, без намёка на механизм. Я поводила пальцами по его поверхности, ища хоть какую-то неровность, углубление, температурную аномалию — что угодно, что могло бы быть скрытой кнопкой, сенсором. Движения были медленными, почти неосознанными. Я не надеялась найти что-то. Просто делала — чтобы чувствовать, что хоть что-то могу контролировать в этом мире тотального контроля. Чтобы хоть как-то выразить своё молчаливое сопротивление этой всепоглощающей системе.

Металл под пальцами оставался мёртвым, безжизненным. Никакой реакции. Я уже собиралась отвести руку, чувствуя себя глупо, как вдруг дверь открылась. Не со щелчком и не со скрипом — беззвучно, плавно, уехав в сторону в стене. Как и тогда. Как будто она просто угадала моё намерение. Или как будто кто-то, наблюдая из-за чёрных стёкол, решил, что пора.

Открывшийся проход обдал нас волной знакомого запаха — гремучей смеси раскалённого металла, химикатов, озона и сладковатой медицинской гнили. Запах лаборатории Нилрема. Запах безумия, обёрнутого в форму науки.

Я отступила на шаг, сердце на мгновение замерло. Каллан прошёл мимо, не глядя, и вошёл внутрь. Солдаты последовали за ним синхронно, их серая униформа сливалась с полумраком помещения. Я осталась на пороге на секунду, глядя в открывшийся провал, чувствуя, как холодный, насыщенный странными ароматами воздух обволакивает меня, проникает под одежду, в лёгкие. Потом я сделала шаг вперёд. Переступила порог. Дверь беззвучно закрылась за мной, отрезав последний путь к отступлению.

Внутри всё оставалось таким же, как в прошлый раз. Пространное, высокое помещение, обстановка которого сводила с ума своей противоестественностью. Слева — кузница с массивными станками, тисками, печами, в одной из которых ещё тлели угли, отбрасывая багровые отсветы на металлические поверхности. Справа — операционная: столы с ремнями, системы из колб и трубок с цветными жидкостями, медленно перетекавшими из одной в другую с тихим бульканьем. А прямо, до самого потолка, тянулись полки алхимической лаборатории, уставленные склянками, ретортами, весами и дистилляторами; в некоторых из них что-то кипело, испуская лёгкий пар.

И повсюду на стенах висели чертежи — схемы, испещрённые цифрами, линиями, угловатыми символами, лишёнными изящества, похожими на инструкции по сборке или разборке. Но теперь я разглядела в них нечто большее: схемы человеческих тел с вписанными кристаллическими структурами, диаграммы, показывающие, как серебряные нити должны пронизывать нервную систему, графики с пометками «эмоциональный шум», «когнитивная чистота», «уровень подчинения».

И в центре этого безумия, спиной к нам, стоял он. Нилрем.