Глава 10.3

Он не повернулся сразу, поглощённый работой. В свете холодных ярких ламп, встроенных в потолок, его серая мантия казалась саваном. Латунные наручи на руках, от запястий до локтей, покрытые угловатыми, лишёнными изящества рунами, испускали тусклое искрящееся свечение — будто по металлу пробегал невидимый ток, питающий холодный разум. На носу сидели очки с линзами разной толщины, искажавшие пронзительные глаза, делая их ещё больше и бездушнее.

Он что-то делал на столе. Не над человеком — над чем-то, лишь отдалённо напоминавшим его: металлическим каркасом, оплетённым пучками проводов, имитирующих сухожилия, и тусклыми геометрическими кристаллами на месте основных органов. Он паял что-то, тонкий дымок олова поднимался в воздух, смешиваясь со сладковатым запахом формалина. Звук паяльника — тихое назойливое жужжание — был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Да, это определённо не было магией в привычном понимании обитателей этого мира.

Мы стояли на пороге: Каллан впереди, я чуть сзади, солдаты — серые безликие тени — выстроились позади. Ждали. Я чувствовала, как холод лаборатории проникает под плащ, цепляется за кожу, смешиваясь с липким потом и дорожной пылью. Усталость давила на веки, но мозг, разбуженный адреналином и страхом, работал с лихорадочной ясностью.

Нилрем закончил пайку, отложил инструмент с лёгким металлическим стуком и только тогда медленно, почти неохотясь, обернулся. Его лицо — острое, умное, с высоким лбом и тонкими бескровными губами — не выражало ни удивления, ни интереса. Он смотрел на нас, как на явление, запланированное в его расписании.

— Ааа, вот и вы, — произнёс он, и голос звучал не как приветствие, а как констатация факта. В нём не было ни капли тепла или даже простой вежливости. Взгляд скользнул к Каллану, затем к солдатам; глаза, увеличенные линзами очков, быстро пробежались по их серым фигурам. — Вижу, всё получилось.

Он сделал шаг вперёд — движения резкие, угловатые, лишённые плавности живого существа. Подошёл к солдатам и начал осматривать их, как мясник тушу. Поднял руку одного, проверил подвижность суставов, заглянул в пустые глаза, почти прижавшись к лицу. Солдат не реагировал, стоял как манекен.

Нилрем отошёл, снова повернувшись к нам. Поднял руку и демонстративно, медленно начал считать солдат пальцем, шевеля губами. Это было настолько откровенно пренебрежительно, настолько цинично, что у меня внутри что-то сжалось от ярости. Он считал их, как считают скот. Как вещи.

— Один, два, три… семь, восемь, — пробормотал он себе под нос. — Потерь личного состава нет. Отлично.

Кивнув, удовлетворённый, он перевёл взгляд на Каллана.

— Банду Лоуренса считать уничтоженной? — спросил он, и в тоне не было ни капли сомнения или вопроса о деталях. Только потребность в бинарном ответе: да или нет. Не «как это произошло?», не «были ли жертвы среди мирных?», не «что вы чувствовали?». Только результат. Функция выполнена или нет.

Прежде чем Каллан успел ответить, взгляд Нилрема скользнул на меня. Его глаза за стеклянными линзами сузились. На лице появилось выражение натянутой, фальшивой приветливости, от которой стало ещё холоднее.

— Стоп, — сказал он, и голос стал неестественно сладковатым, ядовитым. — А где та надоедливая южанка, твоя сестра, да?

Он смотрел прямо на меня, и во взгляде читался не просто интерес, а что-то вроде профессионального любопытства к потенциальному объекту изучения. Меня передёрнуло. Я открыла рот, чтобы что-то сказать — что, сама не знала, — но слова застряли в горле.

И тогда Каллан шагнул вперёд. Один чёткий, резкий шаг поставил его между мной и Нилремом. Он не заслонил меня полностью, но его спина, прямая и напряжённая, стала барьером — физическим и символическим. Голос, когда он заговорил, был ровным, низким, но в нём слышалась сталь — холодная и негнущаяся.

— С ней всё в порядке, — произнёс он, не оглядываясь. — Она просто по делам торговым отлучилась. Это не важно.

Его слова были защитой — не нежной или заботливой, а сухой, деловой констатацией, предназначенной лишь для того, чтобы закрыть тему. Он давал понять: эта информация не входит в зону вашего интереса. Не касается.

Нилрем посмотрел на него поверх очков, и на лице мелькнула тень раздражения — не из-за самой информации, а из-за того, что ему указали на границы. Но он не стал настаивать. Просто пожал плечами, жестом, говорившим: «как знаешь».

Каллан вытянул руку. В его пальцах был тот самый короткий металлический жезл с синим кристаллом на конце. Он держал его не как оружие и не как инструмент власти, а как нечто неприятное, от чего нужно поскорее избавиться. И протянул Нилрему.

Этот жест был красноречивее любых слов. Возвращение полномочий. Отказ от роли поводыря мёртвых. Разрыв той противоестественной связи, что через серебряные нити связывала его с пустотами в серой униформе. Он больше не хотел быть частью этого механизма. Даже если это было временно. Даже если это была иллюзия.

Нилрем взял жезл без особого интереса, повертел в руках, как нечто обыденное, затем небрежным жестом махнул им в сторону дальней стены лаборатории.

— Домой-домой, мои хорошие, — сказал он тем же сладковато-ядовитым тоном, обращаясь к солдатам.

И солдаты повиновались. Восемь серых фигур разом повернулись и двинулись к стене. Их шаги были беззвучными, движения абсолютно синхронными. Они подошли к гладкой металлической поверхности, и та, как и дверь, беззвучно отъехала в сторону, открыв тёмный скрытый проход. Солдаты скрылись в нём один за другим, их силуэты растворялись во тьме. Последний исчез, и стена закрылась, снова став гладкой непроницаемой поверхностью. Будто их и не было.

Нилрем швырнул жезл на ближайший стол, где тот зазвенел среди других металлических инструментов. Звук был резким, окончательным. Затем он повернулся к Каллану, сложив руки на груди. Выражение его лица стало деловым, почти откровенным.

— Мне же не нужно уточнять, сэр де Верн, — начал он, и голос потерял всю притворную слащавость, став сухим и аналитическим, — что Капитул не слишком-то рад вашему возвращению. Вы — неудобная переменная в уравнении. Непредсказуемый элемент в отлаженном механизме. Ваше происхождение, ваш статус, ваши… внутренние осложнения. Всё это создаёт ненужные помехи.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, насыщенном запахами химикатов и горячего металла. Я видела, как спина Каллана ещё больше напряглась, но он не проронил ни звука.

— Но! — Нилрем поднял палец, и лицо внезапно оживилось — не человеческим оживлением, а тем холодным техногенным восторгом учёного, чей эксперимент дал блестящие результаты. — Лично меня это всё не касается. Более того, вы подтвердили, что мои эксперименты увенчались успехом. Солдаты-пустышки эффективны. Они выполняют задачу без эмоций, без сомнений, без необходимости в моральных обоснованиях. Они — идеальные инструменты. И вы, как оператор, доказали, что инструментом можно управлять. Даже таким… сложным.

В его словах не было благодарности. Было профессиональное удовлетворение. Мы были для него живым доказательством работоспособности его теории. И не более того.

Затем он резко хлопнул в ладоши. Звук был оглушительно громким в тишине лаборатории, отчётливым, как выстрел. Я вздрогнула, сердце на мгновение выпрыгнуло из груди. Это был жест не для привлечения внимания, а для подчёркивания своего следующего заявления. Жест ребёнка, требующего, чтобы на него смотрели.

— Лично я, — заявил Нилрем, и в его глазах блеснул тот самый холодный, самодовольный огонёк, — передам Королю свои восторженные отзывы. О вас. О результатах миссии. О… эффективности предоставленных ресурсов.

Он снова сделал паузу, и взгляд, скользнув по мне, вернулся к Каллану. Последние слова произнёс медленно, с едва уловимым, но зловещим намёком:

— И о ваших спутницах. Обеих.

Меня пронзил ледяной страх. Это было не просто упоминание. Это было предупреждение. Наблюдение за нами не прекратилось. Оно, возможно, только началось. Мы были интересны — как переменные, как потенциальные объекты для изучения.

Нилрем махнул рукой, отворачиваясь. Его интерес к нам иссяк.

— А теперь кыш. У меня много работы. Новые образцы ждут адаптации.

Это было откровенное, унизительное изгнание. Нас выпроваживали, как назойливых мух. Наша функция была выполнена, данные собраны. Теперь мы были ему не нужны.

Каллан развернулся и пошёл к выходу, не сказав ни слова. Лицо его было каменным, но в уголке глаза, который я мельком увидела, читалась такая глубокая, выжженная усталость и отвращение, что стало физически больно. Я кинула последний взгляд на Нилрема — он уже склонился над своим металлическим созданием, снова погружённый в работу, — и поспешила за Калланом.

Мы вышли в коридор из чёрного стекла. Дверь закрылась за нами, отрезав царство безумия, но не принеся облегчения. Теперь предстояло идти к лорду Феллхарту. К следующему этапу поглощения.

Дорога через Капитул казалась бесконечной. Мы шли теми же коридорами, мимо тех же залов с писцами, мимо тех же высоких, пустых пространств, где нашёптывала свою ледяную песню тишина подавления. Но теперь наше восприятие изменилось. Мы не были просителями, бредущими в неизвестность. Мы были теми, кто отчитался, кто выполнил грязную работу. И система относилась к нам соответственно.

Если раньше на нас смотрели с холодным безразличием, то теперь в этом безразличии сквозило нечто иное — лёгкое, едва уловимое признание. Не уважение — никогда. Признание функциональности. Мы были инструментами, которые вернулись на место после использования. Нас не приветствовали, но и не преграждали путь. Двери открывались сами, стражи отступали, служители в серых рясах проходили мимо, не глядя, но и не становясь на пути. Мы были частью процедуры. И процедура должна была быть завершена.

Наконец мы подошли к знакомой массивной двери из тёмного дуба с тяжёлыми железными скобами. Табличка из полированной бронзы гласила: «Зал допросов по делам знати и офицерства». Но дверь была не закрыта, как в прошлый раз, когда мы томились в ожидании. Она стояла раскрытой нараспашку, будто нас ждали. Или будто наше появление было настолько предсказуемо, что даже не требовало формальностей.

Я заглянула внутрь, и сердце ёкнуло. За тем же массивным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами и свитками, сидел лорд Феллхарт. Он был погружён в чтение какого-то фолианта, его сухое, пергаментное лицо, испещрённое сетью морщин, склонено над страницами. Глаза цвета выцветших чернил — тусклые, водянистые, почти прозрачные — прикованы к тексту.

Мы вошли. Каллан остановился перед столом, я осталась чуть позади, чувствуя себя лишней, но понимая, что уйти не могу. Феллхарт не поднял головы сразу. Он дочитал абзац, сделал пометку на полях тонким жёлтым пальцем и только затем медленно, будто с неохотой, оторвался от чтения.

Его водянистые глаза поднялись и встретились со взглядом Каллана. В них не было ни приветствия, ни оценки, ни даже простого узнавания. Лишь холодная, аналитическая отстранённость. Он смотрел на Каллана как на документ, который нужно завизировать.

Не говоря ни слова, Феллхарт протянул руку через стол. В его тонких, костлявых пальцах был зажат сложенный пергамент, опечатанный массивной печатью с гербом Арториусов — единорогом. Он протянул его Каллану, не вставая, не меняя выражения лица.

Каллан взял пергамент. Его пальцы в перчатках, забрызганных высохшей грязью и тёмными пятнами, сомкнулись на белом чистом листе. Контраст был болезненным.

— Что там, мой лорд? — спросил Каллан. Голос был ровным, холодным, но я слышала в нём лёгкую, почти неуловимую хрипотцу напряжения. Он знал, что это будет что-то унизительное. Но даже он, кажется, не был готов к тому, что услышал.

Феллхарт откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его водянистые глаза смотрели на Каллана без эмоций, но где-то в глубине, как в мутной воде, мелькнуло нечто — не злорадство, а скорее холодное, циничное понимание абсурдности происходящего.

— Разрешение на ремонт вашего фамильного поместья, господин рыцарь, — произнёс он своим сухим, безжизненным голосом, похожим на шелест переворачиваемой страницы. — Выделены материалы из казны. В ограниченном количестве, разумеется. Достаточно, чтобы починить прохудившуюся крышу и залатать самые кричащие дыры в стенах.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в ледяном воздухе кабинета.

— Ваш… отец, — продолжал Феллхарт, и в голосе при слове «отец» прозвучал лёгкий, ядовитый оттенок, — доволен проделанной работой. Сочёл, что вы проявили должное усердие и лояльность. Пожелал поощрить.

Пауза стала ещё тяжелее. Казалось, воздух в комнате сгустился, превратившись в сироп, в котором трудно было дышать.

Феллхарт наконец отвел взгляд от Каллана, посмотрев куда-то в сторону, будто разговаривая с кем-то невидимым.

— Уж не знаю, как он так быстро узнал… — пробормотал он, и в тоне впервые появилось что-то, отдалённо напоминающее человеческое раздражение. — Чёртов Нилрем. Не может держать язык за зубами, когда речь идёт о его «успехах». Пока вы шли от его лаборатории, приказ уже доставили мне. С печатью.

Он махнул рукой, жестом, означавшим: «что поделать, система есть система».

— Ну вот, — снова посмотрел на Каллана, и в его глазах не было ни сожаления, ни участия. Лишь констатация. — Передаю вам. Считайте, что ваша миссия закрыта. Капитул более не заинтересован в вашем присутствии. До свидания.

Это было всё. Ни слова благодарности. Ни упоминания о «реабилитации положения дома». Ни намёка на то, что что-то изменилось. Только разрешение на ремонт. Унизительная, ничтожная подачка. Цена двадцати с лишним жизней. Цена нашего морального падения. Цена того, что Каллан стал поводырём мёртвых, а я — соучастницей.

Каллан стоял неподвижно. Лицо его было маской из льда и камня. Он не взглянул на пергамент, не развернул его — просто сунул за пазуху, под нагрудник. Движения были механическими, лишёнными какого-либо смысла.

— До свидания, мой лорд, — произнёс он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. Развернулся и пошёл к выходу.

Я кивнула Феллхарту — инстинктивно, без мысли — и поспешила за Калланом. Лорд дознаватель уже не смотрел на нас. Он снова склонился над своим фолиантом, погрузившись в мир сухих фактов и безличных отчётов. Мы перестали существовать.