Дело сделано. Глава 11.1

Я не помнила, как вышла из Капитула.

Странное, пугающее чувство: тело двигалось автономно, подчиняясь древнему инстинкту выживания, пока сознание свернулось в болезненный клубок где-то в глубине черепа. Ноги сами переставляли себя, послушно следуя за маячившей впереди спиной — единственным ориентиром в этом тумане, твёрдым, непоколебимым, почти гипнотическим.

Я смотрела на неё и не видела ничего вокруг: ни серых стен, ни безупречных стражников, расступившихся без единого слова, ни холодного, безжалостного солнца, что встретило на мосту, ударив по глазам ослепительным, почти издевательским светом после полумрака коридоров. Только плащ с вышитой ящерицей мерно покачивался в такт шагам. Метроном. Якорь. Поводырь, вёдший неизвестно куда, но вёдший — и этого хватало.

Мы шли по пандусу вниз. С каждым шагом город нарастал, приближался, дышал в лицо запахами и звуками, но я не реагировала. Безвольная зверушка на привязи чужой воли — первая мысль, пробившаяся сквозь вату оцепенения, — должна бы испугать, вызвать протест, желание вырваться. Но внутри не осталось ничего, способного протестовать. Только пустота, выжженная увиденным, и тишина, где эхом отдавались собственные шаги.

«Ты просто устала, — подумала я вяло, без надежды, что объяснение что-то изменит. — Прошла чёрт знает сколько. Видела, как убивают два десятка человек. Ударила рыцаря по лицу, и он признался, что я ему... нравлюсь. Обычная усталость. Поспишь — и всё пройдёт».

Мысль повисла в пустоте, не найдя отклика. В глубине души я знала: не пройдёт. Такое не проходит. Оно врастает в кости, становится частью тебя. Как те места преступлений, что осматривала в прошлой жизни. Как лица убитых в морге. Они не уходили. Просто ждали своего часа, чтобы всплыть в самый неподходящий момент.

Ноги несли вниз, а вместе с ними по склону сознания потекли воспоминания. Сначала медленно, отдельными кадрами, потом всё быстрее, пока не превратились в неудержимый поток, где тонуло настоящее.

Этот мир встретил меня отнюдь не безопасностью. Едва попав в Лунную Империю, я сразу получила обвинение в убийстве кронпринца. А сейчас непроизвольно вспомнился Петербург — прошлая жизнь накатила с такой осязаемой ясностью, что на миг я перестала чувствовать под ногами камень чужой земли.

Дождливые улицы, мокрый асфальт, отражающий жёлтые огни витрин и фар. Запах прелой листвы и выхлопных газов. Звуки города — приглушённые, но живые, дышащие. И работа. Криминалисты в синих бахилах копошатся вокруг тела, накрытого плёнкой. Мужчина лет сорока, ножевое ранение в живот, умер не сразу, мучительно. Кровь на асфальте — чёрная в свете фонарей, въевшаяся в трещины, которую потом смоют водой из шланга, но след останется навсегда.

Помнила ощущение резиновых перчаток на руках, когда помогала собирать улики. Помнила запах — сложный, тошнотворный коктейль из сырой земли, бензина, разлагающейся плоти и металлического привкуса крови. Тогда я думала — это самое страшное, что может быть в мире. Глупая.

Там, в моём мире, смерть была нарушением. Аномалией. Трагедией, которую расследовали, чтобы наказать виновного и восстановить справедливость. Да, система коррумпирована, справедливость торжествует не всегда, но хотя бы есть сама идея. Хотя бы понимание: убивать — неправильно. Здесь смерть стала системой — что в Лунной Империи, что в Авалории.

Я споткнулась о выбоину и едва не упала, но каким-то чудом удержала равновесие. Каллан не обернулся. Конечно. Он вёл меня, как ведут груз, — без эмоций, без участия, просто выполняя функцию.

Санкт-Петербург. Сколько раз ходила по его улицам, не замечая, что они прекрасны? Сколько проклинала дождь, слякоть, вечные пробки, не понимая: это и есть жизнь — настоящая, свободная, где можно идти, куда хочешь, говорить, что думаешь, носить то, что нравится?

Воспоминания хлестали по лицу, как пощёчины.

Вот сижу в дешёвой забегаловке с коллегами после смены, пью обжигающий чай из пластикового стаканчика, слушаю плоские шутки и думаю, как устала от всего этого. От рутины, от этих лиц, от этого города.

Вот стою на балконе своей квартиры, смотрю на огни ночного города и мечтаю о другом мире. О мире, где есть магия, рыцари, прекрасные принцы и великие турниры. О мире, где жизнь — приключение, а не бесконечная череда серых дней и ночных кошмаров.

Боги, какая же дура. Рыцари. Прекрасные принцы.

Дамиэн.

Имя обожгло изнутри, как кислота. Попыталась отогнать воспоминание, но оно уже разворачивалось перед внутренним взором — безжалостное и подробное, как проявленная фотография.

Принц Лунной Империи. Как же я влюбилась. Как последняя дура, как героиня дешёвого романа, поверила, что сказка существует. Что я, никто из другого мира, могу стать принцессой. Что он — тот самый, единственный, кто спасёт от одиночества и холода. А он просто использовал, веселился...

Вспомнила тот вечер — ветер в ушах закричал диким, торжествующим воплем. Огни столицы кувыркались, приближаясь, обещая разбить вдребезги о камни. В тот момент, когда смерть уже дышала в лицо ледяным, сладковатым дыханием, я просто хотела жить. И чудо, что выжила. А когда смогла двигаться, сделала единственное, что могла — сбежала. Как можно дальше.

В страну, про которую все вокруг твердили: там всё по-другому. Где живут благородные рыцари, чтут кодекс чести, где женщина может чувствовать себя в безопасности. В Авалорию.

Горький смех вырвался из горла — тихий, сиплый, почти беззвучный. Зажала рот рукой, но Каллан, кажется, ничего не услышал. Или услышал, но не подал виду.

Авалория. Страна рыцарей. Прекрасных дам. Великого турнира.

Я думала, что знаю, что такое тоталитарный контроль. Читала книги, смотрела фильмы, изучала историю в университете. Но одно дело — знать умом, и совсем другое — жить внутри. Здесь контроль был не внешним. Он въедался в кожу, в дыхание, в каждый вздох. Нельзя сказать, что думаешь, потому что стены имеют уши, а прохожие могут оказаться осведомителями.

Весь этот мир ничем не лучше моего. Он просто жесток по-другому.

В моём мире жестокость была хаотичной, спонтанной, часто иррациональной. Её порождали отдельные люди — психи, маньяки, убийцы, которым плевать на законы. С ними боролись, их ловили, сажали в тюрьмы. Система пыталась — пусть и не всегда успешно — защитить от них общество.

Здесь жестокость стала системой. Упорядоченной, рационализированной, возведённой в ранг добродетели. Убивать по приказу — не преступление, а долг. Доносить на соседа — не подлость, а гражданская обязанность. Молчать под пытками — не подвиг, а норма, потому что заговоривших ждёт не награда, а смерть. Или, что страшнее, превращение в одного из этих «пустых».

Я вспомнила свои места преступлений. Те квартиры, куда вызывали по долгу службы. Запах — тяжёлый, сладковатый, неистребимый, въевшийся в стены навсегда. Кровь на паркете, засохшая, чёрная. Мебель, перевёрнутая в хаосе борьбы. Вещи убитых — обычные, человеческие: чашка с недопитым чаем, раскрытая книга, фотография на комоде. Они кричали о том, что здесь жил человек, дышал, любил, надеялся. А потом пришёл кто-то и перечеркнул всё одним движением ножа.

Какая, в сущности, разница? Бандит с заточкой в подворотне или рыцарь в сияющих доспехах, выполняющий приказ Капитула? Жертва умирает одинаково. Кровь у неё такая же красная. Боль такая же настоящая. И пустота, что остаётся после, — такая же абсолютная.

Меняется только декорация. И способ убийства. И название: там — преступление, здесь — «выполнение задачи», «зачистка территории», «акт правосудия». Суть неизменна. Человеческая жестокость универсальна. Не зависит от мира, эпохи, социального строя. Она просто есть. И всегда будет.

Мысль — страшная и безнадёжная — должна была раздавить, лишить последних сил. Но вместо этого странно отрезвила. Вернула из липкого болота воспоминаний в настоящее. Заставила посмотреть вокруг.

Мы спустились. Каменные джунгли нижнего города обступили со всех сторон — обшарпанные дома, слепые окна с грязными занавесками, узкие улочки, где сновали тени. Запах бедности и страха висел плотной пеленой, смешиваясь с вонью отхожих мест и дешёвой еды.

Я шла за Калланом и вдруг поймала себя на мысли, что это кажется единственно правильным. Я, криминалист из другого мира, привыкший полагаться только на себя, иду за рыцарем с демоном в груди. За человеком, что убивает по приказу и носит в себе древнюю, страдающую сущность. За тем, кто сперва сорвался и напал, а потом признался, что я ему... нравлюсь.

Безумие. Полное, абсолютное безумие. Но в нём крылась своя жестокая логика. В мире, где всё вверх дном, единственный способ выжить — принять перевёрнутую реальность и плыть по течению, цепляясь за тех, кто рядом.

Я настолько погрузилась в мысли, что перестала следить за дорогой. Взгляд прикован к спине Каллана, к мерному покачиванию плаща. Ноги переставляли себя сами. Доверилась полностью, безоговорочно, как слепой щенок поводырю. Странное, почти приятное чувство — не думать, не выбирать, не отвечать за маршрут. Просто идти.

Поэтому, когда он резко остановился, я не успела среагировать.

Врезалась лицом в спину. Точнее, в плащ, накинутый поверх доспехов. Грубая, плотная ткань, пропитанная запахами дороги, пота, металла и ещё чем-то горьким, неуловимым, хлестнула по лицу. Запуталась в складках, на мгновение ослепнув, почувствовав под пальцами прохладу стали, скрытую под тканью.

— Ох... — выдохнула, отшатываясь. — Прости, я не...

Каллан обернулся. Медленно, с той же ледяной неторопливостью, что стала его второй натурой. Смотрел сверху вниз, и в глазах не нашлось ни злости, ни раздражения, ни даже удивления. Только привычная, вымороженная пустота, в которой я уже научилась различать оттенки. Сейчас там читалась усталость. И, кажется, лёгкое, едва заметное недоумение.

— Алиса, — ровно, деловито, без эмоций. — Ещё раз: где вы должны встретиться с сестрой?

Вопрос выдернул из оцепенения окончательно. Моргнула, прогоняя остатки мыслей, сосредоточилась. Рилет говорила что-то...

— После встречи с Силерусом, — начала я, но голос сорвался, пришлось откашляться: горло саднило от пыли. — С её знакомым. Сказала ждать у фонтана. На главной площади. Помнишь?

Посмотрела на Каллана, пытаясь угадать реакцию. Рассказывать ли о долге Рилет? О Силерусе, тёмной личности из подполья Карн-Дума? Решила — не стоит. Это её территория, её игра. Моё дело — просто быть там, где сказано, и делать, что велят.

Каллан не стал задавать вопросов. Коротко кивнул, одно резкое движение подбородка.

— Понял.

Развернулся и продолжил путь. Выдохнула, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Его сдержанность, привычка не лезть в чужие дела была удобна. Но и пугала. Потому что я не знала, о чём молчит. Не знала, что думает. Не знала, что планирует. Закрытая книга, на обложке которой значилось только одно слово: «Опасно».

Мы пошли дальше, и теперь я уже не витала в облаках, а смотрела по сторонам, отмечая, как меняется окружение. От Капитула спускались долго, но, когда цель назвали, Каллан, кажется, выбрал кратчайший путь.

Вокруг те же обшарпанные дома: стены в пятнах сырости и плесени, кривые двери, обитые рваной кожей, окна с мутными стёклами, за которыми угадывалось скудное движение. Люди — редкие, торопливые, с потупленными взорами — шарахались от нас, едва завидев плащ Каллана и его меч. Рыцари в Авалории — не символ защиты, а предвестник беды.

Несколько поворотов. Два тёмных, узких проулка, где даже днём царил полумрак. Стены сходились так близко, что можно коснуться обеих одновременно. Сверху, с балконов, нависало бельё на верёвках — белые, бесформенные тряпки, похожие на флаги капитуляции.

И вдруг мы вышли. После сдавленных улочек нижнего города площадь казалась бескрайней, как море. Вымощена крупным серым камнем, отполированным миллионами ног до гладкости. Я остановилась, переводя дыхание. Солнце здесь, на открытом месте, пекло немилосердно. Воздух суше, но не чище. Запахи смешивались, образуя тот сложный букет Карн-Дума, который я уже начала ненавидеть.

Фонтан стоял всё там же: старый, почерневший от времени. Массивное, мрачное сооружение из чёрного гранита изображало единорога, попирающего копытом не то дракона, не то бесформенную глыбу. Вода, вытекающая из пасти мифического зверя, ржавого цвета от минеральных отложений, падала в чашу с глухим, однообразным плеском. Звук не освежал — лишь подчёркивал гнетущую атмосферу. Вода в фонтане стояла мутная, но на дне виднелся слой монет: медных, серебряных, редко золотых. Люди кидали их, загадывая желания, надеялись на чудо в этом мире без чудес. Я смотрела на эти монеты и чувствовала только тошноту.

Каллан остановился в нескольких шагах, обводя взглядом площадь. Рука машинально легла на эфес меча — привычный, успокаивающий жест. Он сканировал пространство на предмет опасности, и я невольно сделала то же самое.

Рилет нигде не было. Подошла к краю фонтана, облокотилась о тёплый камень, провела рукой по шершавой, нагретой солнцем поверхности с выступающими крупинками кварца. Взгляд упал на воду, на монеты. Медяки — потускневшие, почти чёрные. Серебро, тускло поблёскивающее в мутной глубине. И несколько золотых: маленькие солнца, на которые никто не покушался — воровать из фонтана считалось святотатством. Странная мораль в мире, где человеческая жизнь не стоила и ломаного гроша.

Рядом, на камне, зашуршало. Повернула голову и встретилась взглядом с голубем: сидел в двух шагах, наглый, жирный, с грязными перьями и чёрными бусинками глаз. Смотрел без страха, только с глупым любопытством. Я смотрела на него и думала: он, наверное, счастливее любого человека в этом городе. Ему не нужны документы, разрешения, пропуска. Он не боится Капитула, не знает, что такое «пустые» солдаты и приказы, от которых хочется выть. Просто живёт. Ест, пьёт, гадит на головы прохожим и радуется солнцу.

— Дурак, — сказала тихо. — Тебе повезло.

Голубь моргнул, переступил с лапы на лапу и, не найдя во мне ничего интересного, улетел. Проводила взглядом серую точку, растворившуюся в небе. Там, в вышине, не было стен, Капитула. Только солнце, облака и ветер.

А здесь — только я. Каллан. И тишина, в которой медленно, но верно нарастало напряжение.

Молчали. Вода плескалась в чаше. Голоса торговцев звучали где-то далеко, приглушённо. Солнце пекло спину. Я думала о том, что вот он, момент. Когда мы просто находимся рядом и ждём. Ждём Рилет, чтобы решить, что дальше. Ждём то самое «потом», про которое никто ничего не знал.

И в этом ожидании, в тягучем, вязком безвременье крылось что-то почти мирное. Почти спокойное. Как затишье перед бурей. Как последний вдох перед прыжком в ледяную воду.

Я посмотрела на небо. Облака плыли медленно, равнодушно. Таким же равнодушным был этот мир. И вдруг отчаянно захотелось, чтобы Рилет появилась быстрее. Чтобы этот миг тишины не затягивался, не обманывал ложным чувством безопасности. Рилет похожа на меня. Мы обе — выживальщицы, изгои, с тайнами, что могут уничтожить. И обе не бросаем своих.

Смотрела на воду в фонтане, на тусклый блеск монет на дне и думала: это, наверное, и есть моя новая реальность. Не рыцари в сияющих доспехах, не прекрасные принцы, не великие турниры. А вот это: заплёванная площадь, вонючая вода, рядом — человек с демоном в груди, и ожидание, что тянется, как нитка из расползающейся ткани.

И в этом ожидании, в паузе между прошлым и будущим, вдруг поняла простую вещь. Которую должна была понять давно. Я больше не хочу убегать. Не хочу прятаться. Не хочу быть жертвой, которую спасают или используют. Хочу жить. По-настоящему. Не выживать — жить. И если для этого нужно идти рядом с человеком, в чьей груди пульсирует ледяное сердце, и ждать у фонтана девушку с долгами и хищным огнём в глазах — значит, так тому и быть.

Авалория оказалась не сказкой. Адом, вымощенным благими намерениями и политым кровью. Но в этом аду я нашла тех, кто сражается не по правилам системы. Тех, кто ещё не стал частью механизма. И я не отпущу их.