Глава 11.2

Кап-кап-кап — тяжёлые капли падали в чашу, и звук, вместо того чтобы освежать, лишь подчёркивал гнетущую атмосферу площади.

Стояла, облокотившись о край фонтана, чувствуя, как камень прогревается сквозь тонкую ткань штанов, и рассматривала единорога. Символ чистоты и благородства в моём мире здесь высекли со свирепым, торжествующим оскалом — мурашки побежали по спине. Мышцы каменного крупа бугрились напряжением, глаза горели пустотой, а длинный витой рог упирался в небо, как копьё, готовое пронзить любого, кто усомнится в правоте этого зрелища.

Площадь сейчас пустовала. Не в смысле безлюдности — люди ходили, но вяло, торопливо, не задерживаясь. Торговцы сидели у лотков с отсутствующими лицами, покупатели скупали товар быстро, почти не глядя, и исчезали в узких улочках. Всё напоминало муравейник, по которому прошлись палкой: насекомые суетятся, но уже без прежнего смысла, без прежней жизни.

Я вспомнила, как многолюдно здесь было во время казни. Площадь тогда запрудила толпа — жадная, возбуждённая, алчущая зрелищ, а ещё больше народу согнала стража. Люди давили друг друга, чтобы занять место получше. Торговцы продавали пирожки и горячий эль по тройной цене. Дети визжали от восторга, карабкаясь на отцовские плечи, чтобы лучше видеть, как пятерых несчастных вздёрнут на виселицу. Пятеро в одинаковых серых балахонах. Пятеро тел, дёргающихся в последней агонии, когда люк проваливается под ногами.

Осколок тогда показал их суть. Трое были виновны: чёрные, липкие сгустки ненависти и жестокости пульсировали в груди, как гнойные опухоли. Их смерть — заслуженная, если такое слово вообще применимо к смерти. Но двое... двое оказались невиновны. Увидела это по свечению — тусклому, но ещё живому, по серебристым нитям, тянувшимся к жёнам и детям, что ждали в трущобах. Они не совершали того, в чём их обвиняли. Просто оказались не в то время не в том месте. Или стали жертвами чьего-то доноса. Или понадобилось «добрать» нужное количество тел для показательной акции.

Шум доспехов выдернул из наваждения. Моргнула, прогоняя видения, и посмотрела на Каллана. Он стоял у самого края фонтана спиной ко мне, глядя на воду. Потом наклонился, зачерпнул пригоршни и начал умываться.

Жест оказался настолько простым, человеческим, обыденным, что на мгновение перехватило дыхание. Он тёр лицо ладонями, смывая дорожную пыль, смешанную с потом, — ту самую корку грязи, что покрывала и меня. Вода стекала по шее, за воротник, темнела на ткани плаща. Фыркал, отплёвывался, тёр глаза — и в этом не осталось ни капли ледяной отстранённости, которую носил как доспех. Только усталость. Только желание хоть на миг почувствовать себя чистым.

Смотрела и не могла отвести взгляд. В этом жесте читалось столько пренебрежения к условностям, столько усталой, злой правды, что он казался вызовом всему помпезному, лживому месту. Фонтан, прославляющий величие короля и порядок, стал для него просто корытом с водой. Местом, где можно ополоснуться после грязной работы.

В этот момент раздался голос.

— Уважаемый! — высокий, возмущённый тенорок врезался в тишину, как нож. — Что вы себе позволяете?!

Вздрогнула и обернулась на звук. От ближайшего лотка с овощами к нам спешил человек — невысокий, полноватый, в пёстрой рубахе навыпуск и смешном берете, лихо заломленном набок. В одной руке сжимал корзину с морковью и луком, другой размахивал в воздухе, привлекая внимание. Лицо, красное от возмущения и быстрой ходьбы, выражало искреннее негодование.

— Этот фонтан прославляет Высокопреосвященнейшего Арториуса, нашего короля и благодетеля! — выдохнул он, подбегая и останавливаясь в нескольких шагах. — А вы... вы... умываетесь здесь! Святотатство!

Смотрела и не верила своим глазам. Он точно не «пустой». Не слуга системы, не стражник, не чиновник из Капитула. Самый обычный, дотошный обыватель, каких полно в любом мире. Мужичок, искренне верящий в то, чему учили. Который действительно считает фонтан святыней, а короля — благодетелем. Который возмущён не страхом наказания, а потому что в его картине мира так не принято.

Почти трогательно. И почти страшно. Потому что такие обыватели, верящие в систему, — её фундамент. Они не убивают сами, но создают среду, где убийство становится нормой.

Каллан выпрямился. Медленно, с той же ледяной неторопливостью, что стала второй натурой. Вода стекала по лицу, собираясь в капли на подбородке, смывая часть дорожной грязи, обнажая черты, которые пыль и усталость постоянно скрывали. И снова поймала себя на мысли, от которой не могла избавиться уже несколько дней: Каллан де Верн — красивый мужчина. Несмотря ни на что. Вопреки всему, что о нём знала. Вопреки ледяной пустоте в глазах и демону, заточённому в груди, которого видела через Осколок.

Высокие, резко очерченные скулы придавали лицу хищное, почти волчье выражение. Чёткий, благородный разрез губ — верхняя чуть тоньше нижней, плотно сжатая линия, редко размыкавшаяся в улыбке. Лёгкая небритость, отросшая за дни пути, — тёмная щетина поблёскивала на солнце, подчёркивая мужественность, грубоватую, настоящую.

Мелкие шрамы: тонкий, белёсый на переносице, почти незаметный; ещё один — на нижней губе, чуть смещённый влево, придававший рту едва уловимую асимметрию, делавшую его ещё более... живым. Они не портили. Были как подпись на картине — доказательство, что красота не декоративная, не выставочная, а настоящая, выстраданная, оплаченная кровью.

Но главное — глаза. Ледяные, голубые, пронзительные до дрожи. Смотрели на мир из-под густых, тёмных бровей с таким выражением, будто всё вокруг — лишь досадная помеха. В них жила усталость, глубокая, въевшаяся, как та пыль, что только что смывал с лица. И одновременно сталь — холодная, негнущаяся сталь человека, видевшего слишком много, чтобы удивляться, и потерявшего слишком много, чтобы бояться. Два осколка зимнего неба. Два куска льда, в которых иногда, очень редко, мелькало что-то тёплое, почти живое — как тогда, в коридоре Капитула, когда сказал, что я ему нравлюсь.

Высокий, широкоплечий. Даже в усталости, в пыльной дорожной одежде, с забрызганными доспехами держался с аристократической статью, которую не спрятать за грязью. Кровь давала о себе знать. Бастард короля — не просто статус. Порода, проступающая сквозь любую оболочку, любые испытания, любые шрамы.

В моём прошлом мире таких мужчин называли «породистыми». Иные девушки, глядя на подобных, говорили: «Внешность — уже половина дела». Дуры. Не понимали, что такая внешность — не подарок судьбы, а проклятие. За ней всегда стоит что-то тёмное, что притягивает и уничтожает одновременно.

Смотрела на Каллана и думала: да, по меркам моего мира, некоторым хватило бы и этого. Просто смотреть, просто быть рядом. Они бы не спрашивали, что у него внутри. Не хотели бы знать, сколько крови на руках. Строили бы глазки, хихикали, мечтали о красивой сказке. Но я знала. Видела. И это знание делало красоту не менее притягательной, а более — трагичной. Как у падшего ангела. Как у проклятых красавчиков-аристократов из старых легенд, обречённых нести бремя в одиночку.

— Уважаемый! — горожанин, не получив ответа, осмелел. Подошёл ещё на шаг, потрясая корзиной. — Я требую уважения к нашему королю! К благодетелю! Бургомистр поставил этот фонтан одиннадцать лет назад в честь победы над смутой, и каждый камень здесь...

— Прошу прощения, — перебил Каллан. Голос звучал ровно, сдержанно, без тени той стали, что прорывалась в Капитуле. — Вы правы.

Горожанин замер с открытым ртом. Такого развития событий явно не ожидал.

— Не было возможности привести себя в порядок после... работы, — продолжил Каллан. Смотрел сверху вниз с выражением вежливого безразличия — коронный приём при дворе. — Больше не повторится. Будьте уверены.

Слегка склонил голову — едва заметный, почти неуловимый жест, означавший извинение. Настолько неожиданно, так не вязалось с образом безжалостного убийцы из оврага, что на мгновение забыла, как дышать. Он не хотел конфликта. Хотел, чтобы назойливый прилипала поскорее убрался. И использовал единственное работающее здесь оружие — вежливость и покорность.

Но горожанин, ободрённый неожиданной уступчивостью, не унимался. Расправил плечи, поправил нелепый берет и открыл рот:

— Да, но...

— ДА ПОШЁЛ ТЫ К ЧЕРТЯМ, МЫ ЗАНЯТЫ!

Голос Рилет врезался в воздух, как удар хлыста. Громкий, резкий, безжалостный — разнёсся по площади, заставив ближайших торговцев вздрогнуть и обернуться.

Обернулась и я. Рилет стояла в десяти шагах, уперев руки в боки, с выражением, не оставлявшим сомнений: здесь главная она, и разговаривать с ней себе дороже. Плащ распахнут, волосы растрепаны, на щеке свежая царапина — видимо, встреча с Силерусом прошла не совсем гладко. Но глаза горели тем хищным, азартным огнём, что я так хорошо знала.

Только что подошла — и мгновенно оценила ситуацию. Увидела Каллана, застывшего перед горожанином. Меня, прислонившуюся к фонтану с отсутствующим видом. Этого идиота в берете, размахивающего корзиной. И приняла единственно верное, с её точки зрения, решение.

— Давай, шуруй отсюда, — рявкнула она, надвигаясь на горожанина. Тот попятился, лицо вытянулось. — А то по хребтине получишь: наш рыцарь сегодня в плохом настроении.

Ткнула пальцем в сторону Каллана, застывшего с выражением лёгкого ступора. Кажется, он был застигнут врасплох такой прямотой не меньше горожанина.

— Он только что вернулся с подавления бунта, — продолжала Рилет, входя в раж. — Руки по локоть в крови этих... недовольных. И если сейчас не исчезнешь, может вспомнить, как ему понравилось убивать, и проверит на тебе остроту меча. Хочешь, чтобы твоя отрубленная башка украсила фонтан вместо каменного урода?

Горожанин побелел. Корзина с овощами выпала из рук, морковь и лук покатились по камням. Развернулся и, нелепо подскакивая, прижимая локти к бокам, бросился прочь. Через несколько секунд пёстрая рубаха исчезла за углом.

Рилет проводила взглядом, довольно хмыкнула, подошла к фонтану и, не обращая внимания на Каллана, облокотилась поясницей о край. Отряхнула одежду, поправила плащ, провела рукой по волосам, убирая их с лица.

— Ну и народ пошёл, — философски заметила она. — Никакого уважения к частной беседе. Я так считаю.

Смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Рилет умела решать вопросы быстро, без лишних церемоний. Не лезла за словом в карман, не тратила время на дипломатию, не пыталась быть вежливой, когда требовалась грубая сила. В этом крылось что-то успокаивающее. С ней всегда знала: если станет трудно, она не растеряется, не испугается, не предаст. Просто сделает то, что нужно.

Каллан наконец пришёл в себя. Посмотрел на Рилет, и в глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. Или, по крайней мере, признание родственной души — такой же грубой, прямой и безжалостной, когда нужно.

— Спасибо, — коротко бросил он. Голос звучал сухо, но без обычной ледяной отстранённости.

— Да не за что, — отмахнулась Рилет. Перевела взгляд с меня на него и обратно, и в глазах загорелся тот деловой огонёк, что я уже научилась распознавать. — Алиса, судя по тому, что сэр де Верн всё ещё с тобой, он планирует продолжать путь в нашем обществе?

Вопрос прямой, без обиняков. Рилет не тратила время на подходы и намёки — нужно знать наверняка, чтобы планировать дальше. Посмотрела на Каллана. Он стоял молчаливый, неподвижный, ожидая моего ответа. В этом ожидании крылось что-то почти трогательное — будто действительно передал решение в мои руки.

— Да, — твёрдо сказала я. — Идёт с нами. К Великому Турниру.

Рилет кивнула, принимая информацию к сведению. Но прежде чем успела что-то сказать, Каллан шагнул вперёд.

Лицо Каллана изменилось. Исчезли усталость, ледяная отстранённость, выражение загнанного зверя. Вместо них проступило нечто иное — торжественное, почти суровое, как у человека, собирающегося совершить важный ритуал.

Медленно, с неспешной грацией, присущей всем его движениям, он вынул меч из ножен.

Лезвие тускло блеснуло в сером свете. Чистое — видимо, после бойни в овраге он потратил время, чтобы отчистить. Но я всё равно видела то, что не могли скрыть никакие усилия: на стали, в углублениях у гарды, остались тёмные разводы. Следы крови, въевшейся в металл. Крови, что не оттёр до конца. Которая стала частью этого клинка навсегда.

Каллан опустился на одно колено.

Жест настолько неожиданный, церемониальный, не вписывающийся в грязь и серость площади, что перехватило дыхание. Рыцарь в доспехах, с мечом в руке, стоящий на коленях перед двумя запылёнными женщинами у фонтана с ржавой водой — безумие. Прекрасное. Чудовищно неправильное и одновременно абсолютно правильное.

Откинул плащ за спину, чтобы не мешал. Упёрся остриём клинка в мостовую между камней, и меч встал вертикально, как свеча. Поза идеально выверенная — словно делал это сотни раз: перед королями, советом, теми, кому приносил вассальную присягу. Но сейчас перед ним были только мы.

Голос зазвучал громко, чётко, будто декламировал стихи на придворном празднике. Но без пафоса — только суровая, непоколебимая решимость человека, привыкшего отвечать за слова.

— Именем короля Арториуса и великих земель Авалории клянусь! — каждое слово падало в тишину площади, как камень в воду. — Пока я рядом с Рилет Скроул и Алисой Морриган, ни одна тварь, ни один клинок и ни одно колдовство не коснутся их. Моя жизнь — их щит. Моя кровь — их стена. Клянусь!

Последнее слово прозвучало ударом колокола. Повисло в воздухе, отразилось от стен домов, впиталось в камни мостовой. Наступила тишина — такая абсолютная, что слышно стало, как плещется вода в фонтане и где-то далеко кричат дети.

Я смотрела и не могла пошевелиться. Внутри всё смешалось: удивление, благодарность, страх, надежда и странное, щемящее чувство, которое боялась назвать даже про себя. Он дал клятву. Настоящую, рыцарскую, нерушимую. Поставил свою жизнь между нами и опасностью. После всего, что случилось — после того, как я ударила по лицу, после признания, что я ему нравлюсь.

Рядом раздался тихий, ошарашенный выдох. Рилет переводила взгляд с Каллана на меня, и на лице медленно проступало выражение, которого я никогда не видела. Смесь изумления, лёгкой насмешки и чего-то похожего на... благоговение? Нет, для благоговения Рилет слишком приземлённа. Скорее, удивление от того, что в этом мире ещё остались люди, способные на такие жесты.

Наклонилась ко мне, шепнула так, чтобы слышала только я:

— Это... неожиданно, я так считаю. Что вы там, кузина, без меня делали, что он священными клятвами раскидывается?

Почувствовала, как кровь приливает к щекам. Перед глазами на мгновение всплыла картинка: ночь, его губы, моя пощёчина, признание в коридоре Капитула. Но вслух сказала только:

— Ничего особенного. Просто... он так решил.

Рилет хмыкнула, но промолчала. В глазах читалось: «Ну-ну, рассказывай». Слишком умна, чтобы давить в такой момент.

Каллан поднялся с колена. Движение плавное, почти незаметное — просто встал, будто и не стоял. Вложил меч в ножны, поправил плащ, и лицо снова стало непроницаемым. Но в голосе, когда заговорил, слышалась искренность, которую невозможно подделать.

— Хватит, я серьёзен, — сказал, глядя на нас обеих. — Вы спасли мне жизнь, последовали за мной в Капитул и на это... грязное задание с бандой Лоуренса. Я вам должен.

Короткая пауза. Обвёл взглядом наши лица — усталые, измученные, но, кажется, впервые за долгое время не враждебные.

— Это меньшее, что могу сделать, — закончил просто.

Он не ждал благодарности, не требовал признания. Просто сделал то, что считал правильным. Так, как умел. Как учили. Как велит честь — понятие, изгаженное в этом мире, исковерканное, превращённое в инструмент контроля, но для него, кажется, всё ещё что-то значащее.

Рилет быстро оправилась от удивления. Деловая хватка взяла верх над эмоциями: лицо снова стало собранным, расчётливым. Многозначительно посмотрела на меня — тот самый взгляд, означавший: «История с Силерусом не закончена, сейчас будем обсуждать».

— В какой-то степени это даже отлично, — сказала она, обращаясь уже к обоим. — Потому что я всё ещё в долгу перед одним... человеком. Завтра с утра нужно встретиться с ещё одним должником и «выбить» причитающееся. После этого наконец покинем этот мрачный город и отправимся к столице.

Внутренне напряглась. «Выбить» в устах Рилет могло означать что угодно: от жёсткого разговора до чего-то серьёзнее. После увиденного в овраге меньше всего хотелось снова участвовать в насилии. Но долг есть долг. Если Рилет сказала — необходимо, значит, так тому и быть.

Каллан ответил без колебаний.

— Ладно, без проблем, — ровно сказал он. — Только без лишних убийств, сначала просто поговорим.

Заметила эту поспешность. Слишком быстрый ответ. Внутри шевельнулось что-то — не подозрение, скорее настороженность. С чего бы так легко соглашаться на тёмные дела? Что движет на самом деле? То самое, о чём говорил в коридоре Капитула? Желание быть рядом, даже ценой участия в сомнительных авантюрах?

Но решила не возражать. В конце концов, прав: убийства — не выход. Если можно решить разговором — нужно попробовать. Тем более есть рыцарь, поклявшийся защищать. И умеющий не только убивать, но и договариваться.

Рилет, довольная, что всё уладилось так быстро, шагнула ко мне и схватила за руку.

— Ну и отлично, — объявила она. — Пойдёмте обратно на постоялый двор. Ужасно хочу перекусить и проверить, как там наша лошадь. Хоть и недорого стоила, но я не привыкла наплевательски относиться к собственности. Я так считаю!

Потащила в сторону узкой улочки, ведущей к временному пристанищу. Позволила себя увлечь, механически переставляя ноги, но голову повернула назад, чтобы бросить последний взгляд на фонтан. Единорог всё так же застыл в торжествующем оскале. Вода капала из каменной пасти, окрашенная ржавчиной в цвет старой крови. Плеск — кап-кап-кап — звучал напоминанием. О том, что всё проходит. Даже величественные монументы со временем становятся декорацией. О том, что единственное, что имеет значение в этом мире, — люди, которые рядом. И клятвы, что дают.

Каллан шёл следом. Чувствовала его присутствие за спиной — твёрдое, надёжное, пугающее. Слышала шаги — мерные, тяжёлые, неотступные. И думала: теперь мы связаны не только обстоятельствами, общей целью, тайнами, что могут уничтожить каждого.

Теперь нас связывала клятва. Рыцарская клятва, произнесённая у фонтана с ржавой водой, под серым небом Карн-Дума, перед двумя женщинами, которых мир давно списал со счетов.

Вошли в узкую улочку, и фонтан остался позади. Плеск воды стих, растворился в шуме города. Но звук — кап-кап-кап — всё ещё звучал в ушах. Как метроном. Как отсчёт нового времени. Времени, в котором у меня был рыцарь, его меч, его клятва.