Глава 11.3

«Ржавый Шлем» встретил привычным запахом — дешёвого, прокисшего эля, жареного мяса с луком, мокрой шерсти из конюшни за дверью. После стерильной, вымороженной чистоты Капитула, после озона и химикатов из лаборатории Нилрема, после медного привкуса крови, всё ещё, казалось, въевшегося в ноздри после оврага, — этот запах казался почти уютным. Почти домашним.

Солнце клонилось к закату, косые лучи врывались в мутные окна, окрашивая пыль в воздухе в золотистые столбы. Тяжёлые балки перекрытий, тёмные от времени и копоти, нависали, как рёбра древнего чудовища. Общая комната пустовала: несколько человек в углу молча жевали похлёбку, пара местных завсегдатаев у стойки лениво перебрасывались словами с хозяином.

Хозяин бросил быстрый, цепкий взгляд, узнал, кивнул и отвернулся. Плати — и живи как хочешь. Удобно. Правильно. В городе тотального контроля такие островки равнодушия становились почти убежищами.

Но сначала — конюшня. Рилет свернула туда, даже не заходя в общую комнату, и я последовала за ней, жестом предложив Каллану подождать. Он понял, остался у входа, прислонившись плечом к косяку, и замер статуей.

В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и кожей сбруи. Сумрачно, тепло и спокойно. Гнидка стояла в стойле и, едва завидев Рилет, издала тихое, радостное ржание. Рилет подошла, обхватила морду ладонями, прижалась лбом к лошадиному лбу. Гнидка фыркала, тыкалась носом в плечо, в шею, выпрашивая ласку и, наверное, что-то вкусное.

— Соскучилась, девочка? — шептала Рилет, гладя круп, перебирая гриву. — Я тоже соскучилась. Кормили тут? Не обижали?

Гнидка согласно кивала, будто понимала каждое слово. Я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

— Всё с ней хорошо, — сказала я, подходя ближе. Протянула руку, погладила по тёплой, бархатистой морде. Лошадь покосилась умным, чуть настороженным глазом, но не отшатнулась. Привыкла уже, наверное.

— Умница ты моя. Стоила копейки, а столько радости и пользы, — вздохнула Рилет, похлопала Гнидку по шее и наконец отступила. Лицо снова стало деловым, собранным. — Ладно, пойдём есть. Завтра день тяжёлый.

Мы вышли из конюшни, и Каллан, не задавая вопросов, двинулся за нами в общую комнату. Выбрал место в дальнем углу, лицом к двери, спиной к стене. Я заметила и вдруг вспомнила: так всегда сидят те, кто ждёт опасности. Кто привык, что враг может появиться из любого входа. В моём мире это называлось профессиональной деформацией — у ментов, у военных.

Сели. Каллан — с краю, откуда лучший обзор. Рилет — рядом со мной, спиной к стене, но чтобы видеть окно. Я оказалась в центре треугольника, под защитой, и это чувство — быть защищённой — одновременно приятное и непривычное.

Хозяин подошёл сам, без вызова. Кивнул на измученные лица, пыльную одежду, меч Каллана, который тот даже не подумал снять, и спросил коротко:

— Похлёбка, хлеб, эль?

— Тройную порцию, — ответила Рилет. — И мяса, если есть.

— Найдём.

Ушёл, и через несколько минут перед нами стояли три дымящиеся миски, краюха хлеба и три большие кружки с тёмным, густым элем.

Смотрела на еду и чувствовала, как во рту скапливается слюна. Похлёбка обычная — с крупой и кусочками жира на поверхности. Хлеб грубый, серый, с отрубями. Эль кисловатый, слабый. Но после сухих пайков, вяленого мяса — пиршество. Взяла ложку и начала есть, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только тепло, разливающееся по пустому желудку.

Рилет ела рядом, смакуя каждый кусок, но глаза постоянно сканировали комнату: лица посетителей, вход, окна.

Каллан ел иначе. Быстро, методично, почти механически. Не смаковал, не наслаждался — заправлял топливо. Как солдат перед боем. Как машина, которой нужно поддерживать работоспособность. Ложка ко рту, глоток эля, снова ложка. Ритмично, без остановок, без пауз. Смотрела на него и думала: интересно, он вообще когда-нибудь получает удовольствие от еды? Или для него это просто необходимость?

Когда первые приступы голода утолились, Рилет отодвинула миску, отхлебнула эля и, понизив голос, начала:

— Итак, о завтрашнем деле.

Я напряглась, ложка замерла в руке. Каллан продолжал есть, но глаза сузились, внимание обострилось.

— Должника зовут Кряж, — сказала Рилет. — Хижина в восточном квартале, почти у самой стены. Место грязное, нищее, но у него там... кое-что есть.

— Что именно? — спросил Каллан, не прекращая жевать.

— Не важно, — отрезала Рилет. — Важно, что должен Силерусу тридцать золотых. Взял полгода назад, обещал вернуть за три месяца. До сих пор ни монеты.

Тридцать золотых. Мысленно перевела в цены этого мира. Состояние. Цена хорошего дома, отличной лошади или свободы для кого-то вроде Рилет.

— Почему не платит? — спросила я.

Рилет пожала плечами, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Говорит, дела плохи. Но Силерус знает: деньги есть. Прячет. Или... или что-то задумал.

— И теперь идём «выбивать» долг, — резюмировала я сухо, почти враждебно.

Рилет посмотрела на меня, и во взгляде мелькнуло понимание. Знала, что чувствую. Знала, как мне это неприятно. Но выбора не было.

— Послушай, Алиса, — сказала она тихо, наклоняясь ближе. — Я понимаю, что ты чувствуешь. — Рилет развела руками. — Если не верну Силерусу деньги, он не просто перестанет доверять. Он сделает так, что я отсюда не выберусь. Никогда. Останусь в Карн-Думе.

— Он настолько силён? — спросил Каллан. В голосе не угроза — только профессиональный интерес.

— Силён, — подтвердила Рилет. — Может сделать так, что твоё имя появится в списке разыскиваемых, и ты не узнаешь, пока не схватят.

Говорила спокойно, почти буднично, но в голосе слышалось то, что не говорилось вслух. Страх. Уважение.

— Ладно, — Каллан кивнул, принимая информацию. — Рассказывай детали. Где и когда встречаемся, что берём с собой, кто может быть на его стороне.

Рилет заговорила быстро, перечисляя приметы, возможные пути отхода, количество охранников, особенности расположения лавки. Я слушала вполуха, потому что внутри разворачивалась другая, более сложная битва.

Сбежала от одного преступника, маньяка-убийцы Дамиэна, чтобы стать соучастницей других? Или это здесь называется «правосудием»?

Мысль жгла изнутри. Вспомнила работу в полиции: последствия таких вот «выбиваний долгов». Изуродованные лица, сломанные пальцы, выбитые зубы. Люди, бравшие в долг от безысходности и расплачивавшиеся здоровьем, а иногда и жизнью. Те, кто эти долги «выбивал», всегда были для меня просто ещё одной разновидностью преступников. Мразями, наживавшимися на чужом горе.

А теперь я сама собиралась участвовать в этом. Криминалист, собиравшая улики против таких, как мы. Подняла взгляд и встретилась глазами с Калланом. Смотрел, и во взгляде читалось что-то странное. Не осуждение, не насмешка. Понимание. Будто читал мысли, видел внутреннюю борьбу, эту тошноту от самой себя.

Отодвинул кружку и тихо сказал, чтобы слышала только я:

— Мы не обязаны участвовать. Можем просто подстраховать.

Покачала головой. Нет. Не могу отпустить Рилет одну в это дерьмо. Она единственная, кто был со мной, когда разбитая покидала Лунную Империю. Кто принял чужую, странную, непохожую. Кто назвал сестрой. Кто рисковал ради меня. И если сейчас отвернусь, чтобы сохранить чистоту иллюзорных моральных принципов, — чем лучше Дамиэна?

— Я пойду, — твёрдо сказала я. — Мы пойдём все вместе.

Каллан кивнул, не задавая лишних вопросов. Рилет переводила взгляд с меня на него и обратно, и в глазах мелькнуло что-то... благодарность? Удивление? Не привыкла, чтобы за ней шли. Не привыкла, чтобы прикрывали. Всегда одна, всегда сама по себе. И сейчас, когда появились мы, это, кажется, сбивало с толку.

— Ладно, — сказала она, прочистив горло. — Тогда так. Завтра на рассвете выходим. Я зайду первая. Вы снаружи, на подстраховке. Если начнёт возникать... — помедлила. — Если начнёт, просто покажетесь. Этого должно хватить.

— Только без лишних убийств, — напомнил Каллан. — Сначала просто поговорим.

— Договорились, — кивнула Рилет.

Откинулась на спинку лавки, допила эль и вдруг, словно решившись, заговорила путаясь в словах:

— Силерус... не просто ростовщик. Не просто торгует информацией. Он... как бы объяснить... центр паутины. Вся теневая жизнь Карн-Дума завязана на нём. Контрабанда, поддельные документы, запрещённые товары, информация о столичных интригах — всё проходит через него. Люди есть везде. Он дал мне денег, когда никто не давал. Просто дал шанс. И я ему должна. Не злой он, нет. Просто... расчётливый. Как шахматист. Видит доску целиком, просчитывает на много ходов вперёд. Если ты на его стороне — в безопасности. Если против — лучше сразу уйти из города, если получится.

Смотрела на неё и видела: в ловушке. Не только финансовой — психологической. Боялась Силеруса, но уважала.

— Он когда-нибудь просил делать то, чего не хотела? — неожиданно спросил Каллан.

Рилет замерла. Лицо на мгновение стало непроницаемым, а потом по нему скользнула тень — быстрая, неуловимая, почти незаметная.

— Всегда, — ответила коротко. — Редко предлагает работу, которая нужна именно тебе. Но выбор прост: или делаешь то, что просит, и живёшь, или не делаешь — и не живёшь. Третьего не дано.

Повисло молчание. Смотрела на Рилет и вдруг увидела её по-новому. Не бойкую авантюристку, всегда знающую, что делать. А такую же загнанную, как и я. Человека, мечущегося между долгом и свободой, страхом и надеждой, тем, что должно, и тем, что хочется.

Мы все были такими. Все трое. Загнанными в угол системой, обстоятельствами, собственными ошибками. И единственное, что имели, — друг друга.

Под влиянием тёплого эля, сытной еды и странной, почти интимной атмосферы вечера Каллан неожиданно заговорил. Редко делал это добровольно, но сейчас, кажется, решил, что может позволить себе немного открыться.

— Помню своё первое «грязное» задание, — сказал, глядя в пустоту. — Девятнадцать лет. Только посвятили в рыцари. Горел желанием служить, защищать, творить добро.

Усмехнулся — горько, безрадостно.

— Послали арестовать человека. Торговца с юга. Обвинили в шпионаже. Доказательства шаткие, мягко говоря. Но приказ есть приказ. Приехал, арестовал, привёз в столицу. Через неделю казнили.

Замолчал, сжимая кружку так, что костяшки побелели.

— Потом узнал правду. Невиновен. Просто местные конкуренты решили избавиться, подкупили чиновников. А я... стал орудием подлости. Думал тогда: если буду хорошим солдатом, выполнять приказы — смогу что-то изменить изнутри. Глупость. Система не меняется изнутри. Перемалывает и делает таким же, как она. Давно было... словно вечность прошла. Но ничего с тех пор не изменилось.

Смотрела на него и видела в глазах отражение того же, что чувствовала сама. Бессилие перед машиной, сильнее тебя. Вину за то, что стал её частью. И тоску по времени, когда ещё верил, что можешь что-то изменить.

— И что сделал? — тихо спросила я.

— Ничего, — ответил. — Потому что ничего нельзя было сделать. Правосудие в Авалории — не то, что ты думаешь. Не поиск истины. Поддержание порядка. И если для порядка нужно, чтобы невиновный умер — умрёт. И ты либо принимаешь это, либо ломаешься.

Он допил эль одним глотком и поставил кружку на стол.

— Я не сломался. Просто... заморозился. Научился не чувствовать, не думать. Просто выполнять. Единственный способ выжить здесь.

— А сейчас? — спросила Рилет, до этого слушавшая молча, не сводя глаз. — Тоже просто выполняешь?

Каллан посмотрел долгим, тяжёлым взглядом.

— Не знаю, — сказал наконец. — Может, впервые за долгое время делаю что-то не потому, что приказали, а потому что... выбрал сам.

Не смотрел на меня, но я почему-то поняла: это «выбрал сам» относилось и ко мне. И внутри шевельнулось то странное, тёплое чувство, которое боялась называть.

Разговор мог продолжаться, но Рилет вдруг перевела взгляд на лицо Каллана, и глаза хитро блеснули.

— Сэр рыцарь, — с едва уловимой усмешкой сказала она. — А не расскажете, откуда такая интересная отметина на щеке? — добавила невинно, но в глазах плясали чёртики. — Надеюсь, не последствия работы с бандой Лоуренса?

Каллан сохранял невозмутимость. Только желваки на скулах чуть дрогнули, да в глазах мелькнуло что-то — не злость, не смущение, а скорее принятие. Будто знал: этот вопрос возникнет рано или поздно, и был готов.

— Это... личное, — сухо ответил. Голос ровный, без эмоций. — Скажем так, заслужил.

Рилет перевела взгляд на меня. Сейчас она просто... проверяла. Дразнила. Может, даже давала Каллану возможность признаться. Хмыкнула, откинулась на спинку лавки и больше не задавала вопросов. Но краешек губ подёргивался в едва сдерживаемой усмешке, и я понимала: история будет припомнена.

Мы закончили ужин в молчании. Каллан подозвал хозяина, расплатился за всех, не спрашивая. Поднялись наверх, в ту же комнату с двумя кроватями, что занимали раньше. Каллан остановился у соседней двери.

— Позволил себе снять комнату — от матраса в углу вашей вся спина отваливается. Но буду спать чутко, — предупредил. — При малейшем шуме выйду. Если что случится — кричите.

— Не волнуйся, сэр рыцарь, — усмехнулась Рилет. — Мы не из пугливых.

Он кивнул, скользнул взглядом по мне — быстро, почти незаметно — и скрылся за дверью.

Вошли в свою комнату. Здесь ничего не изменилось: две узкие кровати, убогий столик, таз с холодной водой. За плохо замурованным окном темнело, и комната наполнялась сумерками

Рилет, ворча, плюхнулась на кровать.

— Ненавижу эти клоповники, — проворчала, но в голосе слышалась благодарность. — Но после дороги даже это раем кажется.

Подошла к столику, налила в таз воды из кувшина. Холодная, почти ледяная. Опустила руки, потом зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо.

Вода стекала по щекам, капала с подбородка на рубашку. Тёрла лицо, пытаясь смыть не только дорожную пыль, но усталость, тяжесть, липкую грязь, въевшуюся в душу после всего увиденного.

Подняла голову, посмотрела на отражение в мутном металле таза. Искажённое, расплывчатое, но главное видела: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, потрескавшиеся губы, ввалившиеся щёки. Сильно похудела после того, как Дамиэн пытался убить. Глаза смотрели из тёмных провалов настороженно, диковато. Глаза зверя, слишком долго бывшего настороже.

Кем я становлюсь?

Мысль ударила внезапно, остро, как нож под ребро. Смотрела на отражение и не узнавала себя. Где та Алиса, что верила в справедливость, в торжество правды, в вознаграждение хороших и наказание плохих?

Её больше не было. Осталась только эта — с тёмными кругами, въевшейся в кожу грязью. Моральный компас скоро перестанет показывать на север. Если уже не перестал.

— Эй, — голос Рилет вырвал из оцепенения. — Ты чего застыла?

— Ничего, — ответила, вытирая лицо рукавом. — Просто... задумалась.

Разделась, натянула чистую рубаху, что нашла в вещах, и забралась под одеяло. Тонкое, колючее, пахло пылью и, кажется, предыдущими постояльцами. Но после ночёвок под открытым небом — сносно.

За окном стихал город: звуки становились приглушённее, реже, словно кто-то убавлял громкость мира. И наступила тишина. Такая плотная, что слышно стало, как потрескивают балки, скребётся мышь за стеной, дышит Рилет.

— Алис, — раздалось в темноте. — Ты спишь?

— Нет.

Пауза. Слышала, как ворочается, устраиваясь удобнее.

— Спасибо, — сказала тихо. — Что не бросила из-за Силеруса. И с рыцарем этим... помогаешь. Я знаю, что должна тебе...

— Ничего не должна, — перебила. — Мы... теперь вместе. Помнишь, что сказала на корабле? Мы партнёры.

Молчание. Такое долгое, что я уже подумала — уснула.

— Партнёры, — повторила наконец. Голос странный — хрипловатый, сдавленный. — Странное слово. Честно? Никогда ни с кем не была в партнёрстве. Всегда одна. Так проще: никто не подведёт, никто не предаст.

— А сейчас?

— А сейчас... — вздохнула. — Кажется, начинаю привыкать. И это страшно. Если вы уйдёте, если вас не станет... не знаю, что буду делать.

Я повернула голову, пытаясь разглядеть в темноте. Видела только смутный силуэт, очертания плеч, блеск глаз.

— Не уйдём, — сказала я. — Если только сама не прогонишь.

— Глупая, — фыркнула. — Кто же прогоняет таких полезных партнёров?

В голосе слышалась усмешка, но я знала: не шутит. Боялась. Боялась поверить, привязаться, боялась, что мы исчезнем, как исчезало всё в её жизни.

— Спокойной ночи, кузина, — сказала наконец.

— Спокойной ночи.

Закрыла глаза, но сон не шёл. Мысли крутились, не останавливаясь ни на секунду. Но усталость брала своё: мысли становились вязкими, расплывчатыми, теряли очертания. Проваливалась в сон, как в тёмную воду, — медленно, неохотно, но неотвратимо.

Последнее, что помнила, — плеск воды в фонтане, звук, преследовавший весь день. Кап-кап-кап. Метроном. Отсчёт времени.

А потом тишина. Глубокая, чёрная, без сновидений. Та самая пустота, где нет ничего — ни боли, ни страха, ни надежды. Только отдых для измученного тела и души, загнанной в угол.