Глава 11.4

Лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело ныло от неудобного матраса — мышцы задубели за ночь и отказывались подчиняться. Голова тяжёлая, как после долгой болезни, в висках пульсировала тупая, навязчивая боль. Но под всем этим, в самой глубине, теплилось что-то странное — не надежда, нет, скорее готовность. Готовность к тому, что сегодняшний день принесёт что угодно, и это придётся принять.

Повернула голову. Рилет уже не спала.

Сидела на кровати, скрестив ноги, полностью одетая. В руках нож и маленький брусок. Водила лезвием по камню медленно, ритмично, с какой-то почти медитативной сосредоточенностью.

Вжик. Вжик. Вжик.

Скрежещущий металл резал утреннюю тишину, как нож масло. Для Рилет, кажется, звук был успокаивающим — лицо расслабленное, почти блаженное. Для меня же звучал тревогой. Предупреждением. Напоминанием: сегодня нам предстоит не прогулка по парку.

— Проснулась? — Рилет подняла глаза, заметив мой взгляд. — Давай поднимайся, кузина. Сегодня много дел.

Голос будничный, почти весёлый. Словно собирались на рынок за овощами, а не «выбивать» долг с сомнительного типа в трущобах. Вздохнула, села на кровати, чувствуя, как каждый позвонок отзывается болью на простое движение.

— Сколько времени? — спросила хрипло, растирая лицо.

— А кто его знает, — пожала плечами Рилет. — Часов в эту дыру не завезли. Но солнце уже встало, так что пора. Вставай, не раскисай.

Поднялась, натянула одежду — ту же, что вчера. Другой не было. Рубаха пропахла потом и дорожной пылью, штаны задубели от грязи, носки в сапогах, казалось, затвердели настолько, что резали пятки. Но выбирать не приходилось. Быстро, машинально проверила карманы: Осколок на месте, привычный холод обжёг пальцы через ткань. Нож на поясе — пользоваться не научилась, но носила для уверенности. Как амулет. Как напоминание: я не совсем беззащитна.

Рилет наблюдала за сборами, и в глазах мелькнуло одобрение. Я больше не была той растерянной чужеземкой, ничего не понимавшей в этом мире. Училась.

— Так, — сказала она, закончив точить нож и убирая в ножны на поясе. — Давай последние инструкции.

Кивнула, внутренне подбираясь. Сейчас будет самое главное.

— Ты и рыцарь — на подхвате, — начала Рилет, лицо стало собранным, деловым. — Я захожу первая. Просто поговорить, напомнить о долге, предложить отдать по-хорошему. Если соглашается — выходим, всё прекрасно. Если начинает возникать...

Пауза, в глазах мелькнул тот самый хищный огонёк.

— ...тогда просто появляетесь. Входите, встаёте у входа, молча. Вашего вида хватит, чтобы жулик понял: шутки кончились.

Слушала, стараясь запомнить каждое слово. План простой, даже примитивный. Но в таких делах сложные только мешают.

— А если не испугается? — спросила я. — Если оружие или... сообщники?

Рилет усмехнулась — быстрой, хищной усмешкой, означавшей, что всё уже просчитала.

— Тогда придётся немного пошуметь, — сказала. — Но не убивать. Серьёзно. Убийство — крайняя мера. Во-первых, трупы привлекают Капитул, нам это ни к чему. Во-вторых, мёртвый должник не отдаст деньги. Мне нужны монеты, а не смерть.

— А если нападёт первым?

Рилет пожала плечами.

— Тогда защищаемся. Но без фанатизма.

Спустились вниз. Общая комната «Ржавого Шлема» встретила тем же запахом, что вчера: прокисшего эля, жареного лука и мокрой шерсти. Несколько ранних посетителей уже сидели за столами, молча жуя похлёбку. Хозяин протирал кружки за стойкой, не глядя на нас.

Каллан уже ждал. Сидел за тем же столом, что вчера, спиной к стене, лицом к двери. Перед ним кружка с водой — не эль, просто вода. Пил медленно, маленькими глотками, и смотрел на вход. Увидев нас, коротко кивнул — резкое, деловое движение.

Поймала себя на мысли, что рассматриваю, пытаясь понять: он вообще спал сегодня? Выглядел так же — собранно, жёстко, с той ледяной отстранённостью, что стала второй кожей.

— Готовы? — спросил, поднимаясь. Голос ровный, без эмоций.

— Как никогда, — ответила Рилет. — Выдвигаемся.

Вышли на улицу, и утро Карн-Дума обрушилось всей своей неприглядной мощью.

Нижний город просыпался. Торговцы открывали лавки — отодвигали доски, заменявшие двери, выкладывали товар. Гнилые овощи, подозрительное мясо, дешёвая одежда, разваливавшаяся при первом прикосновении. Воздух наполнялся привычной вонью: смесью отходов, немытых тел и дешёвой еды. Гомон голосов нарастал шумом прибоя — переклички торговцев, ругань грузчиков, плач детей, крики женщин.

«Пустые» работники выползали из нор, как тараканы на свет. Двигались медленно, с отсутствующими лицами, направляясь к причалам или мастерским, где ждал очередной день беспросветного труда. На них страшно смотреть — не потому что уродливы или грязны, а потому что в глазах не было ничего. Абсолютная, выхолощенная пустота, что видела через Осколок и теперь научилась распознавать без него.

Рилет вела самыми грязными, запутанными улочками. Старалась не отставать, но глаза разбегались. Трущобы Карн-Дума — отдельный мир, где не действовали законы Капитула, потому что Капитулу было плевать на обитателей. Покосившиеся лачуги, слепленные из чего попало: досок, жести, тряпок. Кучи мусора, в которых копошились крысы размером с кошку, не боящиеся людей. Бродяги на земле с мутными глазами и трясущимися руками.

Смотрела на Каллана. Шёл собранно, как натянутая струна. Рука на эфесе меча не для виду — пальцы слегка поглаживали рукоять, готовые в любой момент выхватить клинок. Глаза сканировали каждое окно, подворотню, тень. Не расслаблялся ни на секунду.

Чтобы разрядить напряжение, с каждой минутой становившееся ощутимее, Рилет заговорила. Рассказывала историю должника, пока пробирались через очередную груду мусора.

— Короче, этот Кряж, — сказала Рилет, перешагивая через лужу неизвестного происхождения. — Бывший стражник. Выгнали за пьянство лет пять назад. Теперь промышляет мелким разбоем и посредничеством. Иногда ворует, иногда перепродаёт краденое, иногда просто пьёт и буянит.

— И такой человек взял в долг у Силеруса? — удивилась я. — Тридцать золотых?

Рилет усмехнулась.

— Идея была. Якобы знал, где дёшево прикупить партию краденого: дорогие ткани, украшения, посуда. Перепродать втридорога в Верхнем городе. Силерус дал деньги под проценты. А Кряж... — развела руками. — Пропил всё. До последней монеты. Теперь прячется здесь, в трущобах, надеется, что не найдут.

— Почему Силерус сам не отправил своих людей? — деловито спросил Каллан. Просто уточнение, без осуждения.

— А мы кто, по-вашему? — в голосе Рилет мелькнула горечь.

Вышли на окраину трущоб, туда, где город почти заканчивался, упираясь в старую, полуразрушенную стену. Дома здесь стояли редко, большинство выглядели нежилыми: окна заколочены досками, двери покосились, крыши провалились. Только в одном, самом дальнем, теплилась жизнь — из кривой трубы вился тонкий дымок.

Рилет остановилась, кивнула на дом.

— Здесь, — тихо сказала. — По данным, внутри. Один. Но может быть вооружён: нож точно, может, и арбалет. Рыцарь, вы с Алисой останьтесь здесь. Прикройте вход. Если услышите шум или выскочит — ловите. Я зайду первая.

Каллан кивнул без вопросов. Уже оценил позицию, нашёл лучшее место для наблюдения — угол соседнего дома, откуда отличный обзор на вход. Переместились туда, прижались к холодной, шершавой стене.

Рилет поправила нож на поясе, глубоко вздохнула и направилась к двери. Походка лёгкая, почти беззаботная — шла как к старым знакомым, без страха, без напряжения. Только по тому, как держала плечи, понимала: внутри собрана до предела.

Дверь скрипнула, открываясь. Рилет скользнула внутрь, и створка захлопнулась.

Наступила тишина. Стояла, прижавшись спиной к стене, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Рядом, почти касаясь плечом, замер Каллан. Не двигался, почти не дышал — только глаза сканировали пространство, пробегали по окнам, двери, теням между домами.

Время тянулось. Каждая секунда вечностью, наполненной тысячью звуков, которых не замечала раньше. Где-то лаяла собака. Кричал ребёнок. Женщина звала кого-то. Ветер шелестел мусором на пустыре. А здесь, у полуразвалившегося дома, — только тишина и ожидание.

В этой тишине мысли полезли в голову — липкие, навязчивые, как мухи на падаль.

Думала о том, как странно всё складывается. Где та грань, за которой «правильно» превращается в «неправильно»? Посмотрела на Каллана. Стоял рядом, твёрдый, как скала, неотступный, как сама смерть. Профиль чётко вырисовывался на фоне серой стены: острые скулы, жёсткая линия челюсти, сжатые губы. Рука на эфесе меча, готовая в любой момент выхватить клинок.

И странное дело — рядом с ним даже эта ситуация, ожидание в подворотне перед сомнительной операцией, казались менее опасными.

Из дома донеслись звуки. Сначала тихие, приглушённые — голос Рилет, спокойный, ровный, что-то говорящий. Затем грубый, пьяный мужской, отвечающий ей. Слов не разобрать — стены глушили, превращая в невнятный гул, но тон нарастал. Мужчина явно не хотел отдавать деньги. Злился, возмущался, может, угрожал.

Голоса становились громче. Напряглась, пытаясь уловить хоть слово, — тщетно. Только интонации: Рилет держалась спокойно, но в голосе прорезались жёсткие нотки. Мужчина, напротив, заводился, как старая шарманка, голос срывался на крик.

И вдруг — грохот. Звук такой внезапный, такой оглушительный в этой напряжённой тишине, что я подпрыгнула, едва не вскрикнув. Что-то тяжёлое упало — стол или стул. И следом звон разбитого стекла.

Каллан рванул с места раньше, чем я успела моргнуть. Не побежал — скользнул, бесшумный, как тень, как призрак. Рука уже выхватила меч, лезвие тускло блеснуло в утреннем свете.

У двери обернулся. Лицо страшное — не яростью, а холодной, абсолютной решимостью человека, готового убивать, чтобы защитить.

— Жди здесь, — бросил коротко. — Если через минуту не выйду — беги к страже.

И скользнул внутрь, растворившись в тёмном проёме. Дверь захлопнулась.

Я осталась одна.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В висках стучала кровь, заглушая все остальные звуки. Считала секунды, вцепившись ногтями в шершавую стену.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Из дома доносились приглушённые голоса, но слов по-прежнему не разобрать. Рилет что-то говорила — быстро, резко. Каллан молчал. Мужчина — его голос стал тише, в нём появились просящие, заискивающие нотки.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

А что, если там не один Кряж? Если сообщники сидели в засаде и ждали? Если Каллан сейчас лежит на полу с пробитой головой, а Рилет борется за жизнь с двумя или тремя головорезами?

Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.

Представила, как буду бежать к страже. Как буду объяснять этим бездушным куклам, что случилось. Как посмотрят своими пустыми глазами.

Тридцать. Тридцать один. Тридцать два.

Нет. Не могу просто стоять и ждать, пока там, за стеной, решается судьба. Не могу быть пассивной наблюдательницей в тот момент, когда мои... когда мои люди в опасности.

Сорок.

Выдернула из кармана Осколок.

Осколок обжёг ладонь ледяным холодом, сильнее обычного — будто почувствовал моё состояние, панику, решимость. Сжала его, направила в сторону дома, заглянула в чёрную глубину зеркальной поверхности.

Монохромный мир артефакта развернулся картой. Стены дома стали прозрачными, таяли, обнажая то, что скрывалось внутри.

Три силуэта.

Первый — Рилет. Стояла в центре комнаты, и Осколок показывал её такой, какой привыкла видеть: яркий, кипящий коктейль из оранжевого азарта, зелёного расчёта и красной, пульсирующей ярости. Жива. В порядке.

Второй — Каллан. Замер у входа, чуть в стороне, фигура дрожала, как мираж. Ледяное сердце в груди пульсировало ровно, без судорожных вспышек. Тень за спиной — измождённый, скорбный дракон — тоже застыла, прислушиваясь, готовая в любой момент вырваться. Но пока тишина. Пока контроль.

Третий — мужчина. Кряж. Стоял у стола сгорбившись, силуэт тусклый, болезненный. В центре груди пульсировал сгусток страха — серый, липкий, как гной, — и рядом с ним тлела злоба. Тусклая, угасающая, как уголёк в золе. Напуган. Сдался.

Не дрались. Разговаривали. Рилет стояла, уперев руки в бока, и что-то говорила — судя по позе, жёсткое, финальное. Каллан просто присутствовал, как стена, как напоминание о том, что бывает с теми, кто не платит долги.

Выдохнула так, что, кажется, выпустила из лёгких весь воздух сразу. Ноги подкосились, прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени.

Глупо. Как же глупо. Ворвалась бы, испортила всё, поставила бы под удар и себя, и их. Хорошо, что Осколок был со мной. Хорошо, что не поддалась панике до конца.

Убрала артефакт в карман, чувствуя, как холод постепенно отпускает ладонь. Прислушалась. Из дома доносились другие звуки: позвякивание монет, глухой стук мешочка о дерево. Рилет получила своё

Через несколько секунд дверь открылась.

Первой вышла Рилет. Довольная, как кошка, объевшаяся сметаны: глаза сияли, на губах играла усмешка. В руке увесистый мешочек, при каждом движении издававший тот самый звук, что в этом мире ценился выше всего, — звон золота.

За ней Каллан. Убирал меч в ножны, лицо спокойное, почти скучающее. Ни следов борьбы, ни напряжения — только лёгкое, едва заметное удовлетворение человека, сделавшего свою работу хорошо.

Последним, шатаясь, вывалился Кряж.

Рассматривала его с профессиональным интересом криминалиста, научившегося за годы читать по лицам. Небритый, опухший мужик лет пятидесяти, в грязной рубахе, распахнутой на груди, и драных штанах. Глаза красные, мутные — то ли с похмелья, то ли со страху. Руки тряслись. Смотрел на Рилет со смесью злобы и страха — той злобы, что испытывают слабые, когда сильные заставляют подчиняться.

Рилет обернулась, улыбка стала шире.

— В следующий раз, Кряж, если Силерус даст ещё один шанс, не пропивай, — сказала громко, чтобы я слышала. — А то приду не с благородным рыцарем, а с могильщиком. Я так считаю!

Кряж что-то пробормотал — невнятное, злое — и захлопнул дверь перед носом. Рилет расхохоталась — звонко, открыто, как смеются люди, только что избежавшие большой опасности и получившие желаемое.

Подошла ко мне, подбросила мешочек на ладони. Звон монет прозвучал музыкой.

— Ну вот и всё, кузина, — в голосе торжество. — Долг почти закрыт. Осталась пара формальностей с Силерусом, и я свободна.

Смотрела на неё, на мешочек с золотом, на Каллана рядом, и чувствовала, как внутри разливается странное, тревожное, но всё же тёплое чувство. Справились.

Рилет убрала мешочек за пазуху, похлопала, проверяя, на месте ли. Потом посмотрела на небо — серое, тяжёлое, низкое, — на меня, на Каллана.

— Я пошла к Силерусу, — деловито сказала. — А вы захватите Гнидку и остатки пожитков — и в путь. К столице. К Великому Турниру. Встретимся у северного выхода!

Каллан кивнул, принимая команду. Я молчала, но внутри всё пело. Уходили. Покидали город-ловушку, каменную пасть, едва не сожравшую нас. Впереди дорога, неизвестность, опасность — но там же и свобода.

Рилет развернулась и быстро зашагала в сторону лабиринта улиц, где обитал Силерус. Фигура мелькнула между домами, скрылась за поворотом — и через мгновение её уже не стало видно. Только эхо шагов, быстро затихшее в утреннем шуме города.

Мы остались вдвоём. Я и Каллан.

Смотрел на меня долгим, странным взглядом, в котором смешались удовлетворение и что-то ещё, чему не могла найти названия. Потом кивнул в сторону трущоб.

— Пойдём, — коротко бросил. — Надо забрать лошадь и вещи.

Пошли обратно. Через те же грязные улочки, мимо покосившихся лачуг, оборванцев, провожавших настороженными взглядами. Но теперь воздух казался другим. Легче. Или это надежда делала его таким.

Город просыпался вокруг. Торговцы вовсю зазывали покупателей, дети бегали по лужам, женщины стирали бельё в корытах. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к маленькой победе. Для Карн-Дума мы были ничем — просто двумя фигурами, прошедшими через трущобы и исчезнувшими за поворотом.

Конец одинадцатой главы.