Тройной портрет. Глава 12.1

Обратный путь через трущобы к «Ржавому Шлему» походил на хождение по дну высохшего моря. Всё те же улочки-щели, где даже дневной свет казался серым и скудным, те же покосившиеся лачуги, лепившиеся друг к другу, точно нищие в очереди за подаянием. Оборванцы провожали нас всё теми же настороженными взглядами, но сейчас в этом не чувствовалось прежней угрозы — скоро всё это останется позади. Мысль работала как обезболивающее, притупляя усталость и заставляя ноги переставляться быстрее.

Каллан шёл рядом, но по обыкновению — чуть позади и сбоку, в излюбленной позиции прикрытия. Присутствие ощущалось физически: сухое тепло после долгой ходьбы, холодок от всегдашней стали. Ловила себя на том, что прислушиваюсь к его шагам — мерным, тяжёлым, неотступным. Они задавали ритм, под который собственные ноги двигались почти автоматически.

Вошли во двор «Ржавого Шлема». Знакомая коновязь, привычная дверь в общую залу, родной запах дешёвого эля и жареного лука, выбивающийся даже на улицу. Каллан жестом показал, что останется внизу. Кивнула, чувствуя лёгкий укол разочарования. Глупо, конечно. Чего ждала? Чтобы помог собрать вещи Рилет?

Я поднялась по скрипучей лестнице. Коридор наверху тонул в темноте — только из-под дверей соседних комнат сочились жидкие полоски света. Дверь, что делила с Рилет, оказалась приоткрыта: чёрная щель в косяке шириной в ладонь. Толкнула — она подалась легко, без сопротивления.

Вещи валялись не в беспорядке, а в том хаотичном порядке, какой понятен лишь хозяйке. Одна кучка на кровати: тёплая накидка, запасные чулки, свёрток с сухарями. Другая в углу, у умывальника: грязное бельё, пара растерзанных тряпиц, которым уже не помочь. Рилет никогда не тратила время на сантименты, когда вещь отживала своё.

Подошла к кровати, начала собирать. Нож с потёртой деревянной рукоятью — лезвие, что точила сегодня утром. На рукояти едва заметные зазубрины, следы чужих пальцев... чужой крови? Сунула в рюкзак, стараясь не думать.

Холщовый мешочек с монетами — несколько медяков и пара серебряных, неприкосновенный запас, о котором Рилет, конечно, не говорила, но я однажды случайно увидела. Сухари, завёрнутые в чистую тряпицу: хлеб здесь на вес золота, а сестра, при всей любви к риску, умела быть бережливой.

Маленькое зеркальце в треснувшей оправе. Задержала в руках дольше, чем следовало. Сквозь трещину, разбивавшую отражение надвое, глядел мой собственный глаз — усталый, настороженный, чужой. Рилет носила зеркальце с собой. Зачем? Чтобы видеть не врага, а себя? Чтобы не забывать, кто она есть на самом деле, за всеми масками авантюристки, должницы, выживальщицы? Сунула в рюкзак — осколок стекла глухо звякнул о лезвие ножа.

Пучок сухих трав, перевязанный грубой ниткой. От моли? От дурного глаза? Или просто потому, что пахнет домом, которого у неё никогда не было? Поднесла к лицу, втянула сухой, горьковатый аромат — полынь, мята, ещё что-то неуловимое, степное, вольное.

И тут меня накрыло. Стоя посреди убогой комнаты, сжимая в руках пучок её трав, вдруг остро, до рези в глазах, осознала, как мало знаю о Рилет Скроул. Она всегда была рядом: острый язык, циничные шутки, хитрый прищур — стали якорем в этом безумном мире. Но кто она? Откуда взялась девушка, способная и в постель к купцу залезть ради информации, и долг бандиту вернуть, рискуя жизнью, и лошадь свою дешёвую любить так, будто та — единственное живое существо, что её не предаст?

Долг Силерусу. Она боялась его — видела этот страх в глазах, когда говорила о нём. Боялась до дрожи, до холодного пота. Но пошла одна. Потому что слово для неё — не пустой звук. В мире, где ложь стала нормой, доносительство — доблестью, а предательство — способом выжить, Рилет хранила верность какому-то своему, внутреннему кодексу. И это было... прекрасно. И пугающе. Потому что такие, как она, здесь долго не живут.

Тряхнула головой, прогоняя наваждение, закинула рюкзак на плечо и вышла в коридор, старательно заперев дверь. Глупый, бессмысленный жест в этом городе, но нужно было поставить точку.

В общем зале стояла непривычная тишина. Пара мрачных типов в дальнем углу, уткнувшихся в кружки, да хозяин, методично протирающий и без того чистые кружки за стойкой. Он даже не поднял головы при моём появлении.

Каллан сидел за тем же столом, что и вчера — спиной к стене, лицом к двери, откуда открывался идеальный обзор на вход и лестницу. Перед ним стояла кружка с водой. Не пил, просто сидел, положив руки на столешницу, и смотрел в одну точку. При моём появлении встал — движение быстрое, текучее, как у хищника, потревоженного в логове. Ни суеты, ни лишних жестов: плавный переход из покоя в готовность.

Он коротко кивнул, здороваясь. Я кивнула в ответ. Никаких лишних слов. Только дело. Но когда его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, по рюкзаку за спиной и снова вернулся к глазам, я поймала себя на том, что считаю эти мгновения. На долю секунды дольше, чем нужно для простого приветствия. Или мне показалось? Я уже перестала доверять собственным наблюдениям, когда речь заходила о нём. Каждая его эмоция, каждый жест приходилось расшифровывать, как древний манускрипт, написанный на незнакомом языке.

— Готова? — спросил он. Голос ровный, без эмоций.

— Да. Нужно только Гнидку собрать.

Он кивнул и направился к выходу. Пошла следом, чувствуя, как под ложечкой сосёт от предвкушения: скоро мы уйдём.

Конюшня встретила запахом сена, лошадиного пота и прелой кожи. Гнидка в стойле, заслышав шаги, радостно заржала — тихо, призывно, будто говорила: «Ну наконец-то! Заждалась!»

Подошла, обхватила ладонями тёплую, бархатистую морду. Лошадь ткнулась носом в плечо, в шею, фыркнула, обдав тёплым влажным воздухом.

— Соскучилась, девочка? — прошептала, и голос дрогнул от неожиданной нежности. — Я тоже. Сейчас, потерпи немного.

Каллан молча начал собирать свои вещи. Немного: походный мешок, скатанное одеяло, пара перемётных сумок. Действовал быстро и точно, с той экономной эффективностью, что стала вторым «я». Каждое движение выверено, каждая вещь знала своё место.

Я занялась поклажей. Рюкзак Рилет, свой мешок, притороченные к седлу сумки с провизией, что купили вчера вечером. Гнидка стояла смирно, лишь изредка переступала с ноги на ногу да косила умным, чуть насмешливым глазом, будто говорила: «Ну давай, навьючивай, я привычная».

Работа спорилась — в ней была своя ритмика, своя странная, умиротворяющая гармония. Подавала вещи, Каллан принимал и закреплял на лошади. Почти не разговаривали, но каждое движение читали без слов. Он знал, какую сумку хочу повесить справа, а какую слева, я знала, какой узел он предпочитает, чтобы ничего не съезжало.

В какой-то момент потянулись к одной лямке — оба хотели поправить съехавший ремень. Мои пальцы, сжимавшие грубую кожу, наткнулись на его руку. Перчатка скрывала ладонь, но всё равно почувствовала тепло — сухое, сильное, проникающее сквозь ткань. Мгновение длилось чуть дольше, чем нужно. Воздух между нами, казалось, сгустился, наполнился электричеством. Видела его пальцы поверх моих и не могла пошевелиться. Потом отдёрнул руку, будто обжёгшись, резко отвернулся.

— Готово, — сказал ровно, но в голосе послышалась едва уловимая хрипотца. — Можно выдвигаться.

Кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Дура. Какая же я дура.

Вывели Гнидку со двора на главную улицу. Город уже окончательно проснулся. «Пустые» работники, серые тени, текли из трущоб к причалам и мастерским. Торговцы открывали лавки, выкрикивали цены сиплыми со сна голосами. Воздух наполнялся привычным гомоном, вонью немытых тел, дешёвой еды и отхожих мест. Но сейчас это не давило — скоро останется позади.

Процессия наша выглядела так: я вела Гнидку в поводу, навьюченную общим скарбом. Рилет ещё не было, и без её болтовни чувствовала себя незащищённой. Каллан шёл рядом, но чуть позади, метрах в двух — привычная позиция, откуда открывался лучший обзор. Рука покоилась на эфесе меча, не сжимая, а лишь касаясь, готовая в любой момент выхватить клинок. Глаза сканировали каждый проулок, каждое окно, каждого встречного — в этом городе расслабляться нельзя даже на пути к выходу.

Дошли до развилки, откуда уже виднелись массивные створки ворот. И тут из тени подворотни, будто материализовавшись из воздуха, появилась Рилет. Даже не заметила, откуда вышла — просто вдруг оказалась рядом, улыбаясь во весь рот, как кошка, сожравшая не одну, а целых три миски сметаны. В руке держала небольшой, но увесистый мешочек, который тут же, с ловкостью фокусника, спрятала за пазуху.

— Ну что, кузина, сэр рыцарь, готовы свалить из этого каменного мешка? — спросила она, подходя.

Я выдохнула. Только сейчас, увидев её живую и невредимую, с этим нахальным прищуром, поняла, как сильно переживала. Рилет заметила, подмигнула и, понизив голос, сказала так, чтобы слышала только я:

— Всё норм. Уладила. И даже с прибытком. — Хлопнула ладонью по тому месту, куда спрятала мешочек. — Пошли, пока ворота не закрыли.

Сделала знак — мол, двигаем. Перехватила у меня повод Гнидки и бодро зашагала вперёд. Мы с Калланом двинулись следом.

У ворот уже ждали. Сержант Джонас с потёртой кирасой и вечно подозрительным взглядом стоял, прислонившись плечом к каменной арке, и лениво чистил ногти кончиком кинжала. Увидев нашу процессию, спрятал кинжал, выпрямился, окинул цепким взглядом Гнидку, рюкзаки, Каллана.

— Надолго, рыцарь? — спросил он. В голосе не угроза — только усталое, циничное любопытство.

Каллан посмотрел сверху вниз с тем ледяным спокойствием, что стало его лучшей защитой.

— Насовсем, надеюсь, — ответил ровно.

Джонас криво усмехнулся — одними уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Махнул рукой стражникам, и те, переглянувшись, начали раскручивать тяжёлый ворот. Створки ворот, жалобно скрипя, поползли в стороны, открывая проход.

Мы вышли. Шаг, второй, третий. Каменная пасть Карн-Дума оставалась за спиной, и с каждым шагом дышать становилось легче. Сначала чуть-чуть, потом всё свободнее, пока наконец не поняла: делаю глубокий, полный вдох, не боясь, что лёгкие наполнятся не воздухом, а страхом.

Дорога перед нами лежала пыльная, серая, уходящая в бескрайнюю равнину. По бокам — выжженная солнцем трава, редкие кусты, вдалеке — цепочка невысоких холмов. Небо над головой — высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками. Ни стен, ни башен, ни этой давящей, чудовищной массы камня, нависающей над душой.

Несколько минут мы шли молча. Тишина стояла не напряжённая, а та особенная, что бывает после долгой изнурительной болезни — когда наконец спадает жар и становится просто легче дышать. Даже шаги звучали иначе: глуше, мягче, будто дорога, впитавшая пыль и зной, жалела наши измученные ноги.

Когда стены города скрылись за первым холмом, мы все трое невольно замедлили шаг. Это произошло синхронно, словно по невидимому сигналу — будто каждый ждал этого мгновения, чтобы убедиться: мы действительно вышли. Мы свободны.

Рилет первой нарушила тишину. Остановилась, резко развернулась лицом к уже невидимому городу, упёрла руки в боки и смачно, со вкусом, сплюнула на обочину.

— Прощай, каменный гроб, — произнесла громко, на всю равнину, и в голосе звучало неподдельное, почти детское торжество. — Наконец свалили, я так считаю!

Обернулась, посмотрела на Каллана. Он стоял чуть поодаль и глядел туда же, куда Рилет, на пустой горизонт. И вдруг заметила: уголки губ чуть приподнялись. Кривая, едва заметная усмешка. Первая эмоция на его лице за последние сутки, не считая ледяной усталости, что стала постоянной маской.

Я молча кивнула, чувствуя, как с плеч буквально падает неподъёмная тяжесть — та, что носила в себе все эти дни, сама того не замечая. Воздух здесь, за городом, был другим: не спёртым, не пропахшим страхом и потом. Он пах пылью, горькой полынью и свободой. Просто свободой. Без дураков.

Пошли дальше. Дорога пустовала — лишь изредка попадались крестьянские телеги, гружёные сеном или овощами, да пара всадников вдалеке, быстро скрывшихся за холмами. Равнина расстилалась бескрайним ковром: выжженная солнцем трава, редкие перелески, холмы, уходящие в самую даль.

Рилет, шагавшая впереди с Гнидкой в поводу, напевала себе под нос какой-то мотивчик. Слова неразборчивы, но мелодия — быстрая, весёлая, с задорным перебором — явно отражала настроение. Гнидка мерно цокала копытами по пыльной дороге, и этот звук в сочетании с напевом создавал странное ощущение уюта и спокойствия.

Поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствую липкого, парализующего страха, преследовавшего с того момента, как очнулась в этом мире. Настороженность осталась — куда же без неё, — въевшаяся в кости усталость тоже, но не было всепоглощающего ужаса, сжимавшего внутренности ледяным кулаком при виде каждого стражника, каждого подозрительного взгляда.

Оглянулась на Каллана. Он шёл позади, но взгляд больше не сканировал горизонт с прежней паранойей. Смотрел на дорогу, на меня, на Рилет, и в лице, в том, как расслабил плечи, появилось что-то, отдалённо напоминающее... покой? Или опять только кажется? Боялась доверять своим наблюдениям — слишком часто ошибалась в людях. Слишком дорого это стоило.

Часа через два, когда солнце поднялось высоко и припекло совсем нешуточно, решили сделать короткий привал. Рилет выбрала место у небольшой рощицы, где от деревьев падала жидкая, но спасительная тень.

Рилет, как заправская хозяйка, тут же достала припасы: вяленое мясо, краюху серого хлеба, флягу с водой. Деловито разложила всё на расстеленном плаще, жестом приглашая присоединиться. Я присела на корточки, помогая резать хлеб.

Каллан, по своему обыкновению, не сел с нами. Выбрал позицию чуть поодаль, у ствола старого дуба, откуда отлично просматривались и дорога, и окрестности. Прислонился спиной к шершавой коре, положил меч на колени и замер изваянием. Только глаза жили — медленно обводили горизонт, цеплялись за каждую мелочь.

Рилет, жуя мясо и с наслаждением причмокивая, завела разговор. С набитым ртом, но её это ничуть не смущало.

— Слушайте, прямо нетерпится в столицу! — выпалила, сверкнув глазами. — О, там такое! Один раз проезжала, когда с купцом... ну, неважно. Дома огромные, мостовые, фонари по ночам горят! Представляете? Целые фонари! Никаких крестьянских лачуг и грязных переулков. Говорят, даже воздух там другой пахнет — духами и пряностями.

Болтала без умолку, и я была благодарна за эту болтовню. Она заполняла тишину, не давая провалиться в пучину мрачных мыслей. Голос, смех, бесконечные истории о том, как чуть не вышла замуж за ювелира с материка или как чуть не арестовали за то, что не так посмотрела на стражника, — всё это было таким обычным, человеческим, живым. Мой якорь, удерживающий в реальности.

После привала двинулись дальше. Дорога пошла под уклон, пересекая небольшую ложбину. Посреди неё, прямо поперёк пути, лежало огромное дерево — видно, буря повалила. Корни, вывороченные из земли, торчали вверх скрюченными пальцами мертвеца.

Рилет, даже не сбавляя шага, ловко, по-кошачьи, перепрыгнула через ствол — только плащ взметнулся за спиной. Гнидку обвела стороной, обойдя корни по более пологому склону.

Я же остановилась как вкопанная. Ствол высокий, выше колена, весь в сучьях. Прикидывала, как лучше перелезть, чтобы не порвать плащ и не уронить поклажу. Можно, конечно, обойти, как Гнидка, но для этого пришлось бы делать крюк метров в двадцать по колючему кустарнику.

Уже собралась лезть, ухватившись за торчащий сук, как вдруг сзади бесшумно подошёл Каллан. Даже шагов не слышала — просто почувствовала его присутствие за спиной, твёрдое и надёжное.

— Позволите? — тихо спросил он.

Не дожидаясь ответа, рука в перчатке, тёплая от солнца, легла на локоть, поддерживая. Другая, чуть коснувшись талии, помогла перебраться через ствол. Движение автоматическое, по-рыцарски вежливое, но сердце пропустило удар. Прикосновение — через тонкую ткань платья, сквозь грязь и дорожную пыль — обожгло, словно к раскалённому металлу прикоснулась.

Спрыгнула на землю по другую сторону, обернулась. Каллан уже легко, одним плавным движением, перемахнул следом.

— Спасибо, — выдохнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Он лишь кивнул, лицо непроницаемо, но в самой глубине глаз мелькнуло что-то тёплое, быстрое, тут же исчезнувшее.

И тут раздался голос Рилет. Она успела уйти довольно далеко, но, видимо, обернулась и увидела всю сцену. Брови взлетели вверх, на губах заиграла та самая хитрая усмешка.

— Ого, сэр рыцарь! — присвистнула она, сложив руки рупором. — А мне вашей галантности не полагается? Я тоже дама между прочим! Тоже хочу, чтобы за талию поддерживали!

Каллан нахмурился, лицо снова стало каменным. Но заметила, как дрогнули уголки губ — то ли от сдерживаемой усмешки, то ли от досады.

— Вы, миледи, — ответил сухо, повышая голос, чтобы слышала, — и без помощи справились. Показали высокую ловкость. Мне остаётся лишь подивиться.

Рилет фыркнула, но в глазах плясали чёртики. Перевела взгляд с меня на Каллана, потом снова на меня, и я поняла: она всё видит. И делает какие-то свои, «рилеткины», выводы.

Солнце клонилось к закату, когда решили сделать основной привал. Каллан, знавший эти места, указал на невысокий холм впереди — там, по его словам, бил родник прямо из-под камня.

Дошли до холма, когда небо на западе уже начало окрашиваться в золотисто-багровые тона. Красота стояла неописуемая: равнина, освещённая косыми лучами заходящего солнца, горела всеми оттенками охры и меди. Тени от холмов вытянулись, стали длинными и синими. Вдали, у горизонта, небо переходило в густой фиолетовый цвет, где уже зажглась первая робкая звезда.

Смотрела на закат и думала о странном устройстве этого мира. В нём может быть столько жестокости, боли, несправедливости, но закаты здесь такие же красивые, как в моём родном мире. Те же краски, то же успокоение, тот же щемящий восторг в груди от вечной, неизменной красоты.

Рилет, разгружая Гнидку, всё так же напевала свой мотивчик. Каллан, не говоря ни слова, отправился собирать хворост для костра. Я просто стояла и смотрела на закат, чувствуя, как усталость и боль понемногу отпускают.

«Мы трое, — подумала. — Разные, чужие друг другу ещё несколько дней назад. Почти враги. А сейчас... почти семья. Странная, потрёпанная, с кучей шрамов и тайн, но семья».

Костёр Каллан развёл быстро и умело — видно, ночёвки под открытым небом для него дело привычное, навык, отточенный годами. Рилет достала котелок, сходила к роднику за водой и начала колдовать над похлёбкой. Помогала ей чистить корнеплоды — картошку, морковь, лук, что предусмотрительно купила перед отъездом. Простая работа руками успокаивала, позволяла мыслям течь ровно и спокойно.

Мы сидели у костра втроём. Огонь отбрасывал пляшущие тени на лица, делая их то зловещими, то почти родными. Тишина стояла не напряжённая, а та, что бывает после долгого трудного дня пути, когда усталость притупляет чувства, оставляя лишь смутное, тёплое ощущение покоя.

Каллан, по своему обыкновению, сидел чуть поодаль, лицом к темноте, спиной к огню. Но замечала, как он косится на нас, на пламя, на мои руки, чистящие картошку. И во взгляде, когда смотрел на меня, проступало что-то человеческое. Не ледяное — живое.

Солнце окончательно село за горизонт, оставив лишь багровую полосу, что медленно таяла, уступая густой тёмной синеве. Костёр горел ярко, весело потрескивая, отгоняя ночную тьму.

Рилет разлила дымящуюся похлёбку по мискам. Ели молча, но молчание было уютным, домашним — молчание уставших, но довольных путников, знающих, что сегодня есть крыша (пусть и небо) и горячая еда.

Смотрела на Каллана. Огонь освещал лицо, делая глубокие тени под глазами ещё заметнее, а свежий синяк на скуле — моей работы — почти чёрным. Он поймал взгляд, и на мгновение показалось, что хочет что-то сказать. Но промолчал, только чуть заметно кивнул, будто отвечая на мысли.

«Завтра новый день, — подумала, отводя взгляд. — Новая дорога. И мы будем идти по ней вместе».

Рилет, покончив с едой, довольно откинулась назад, опершись на локоть, и, глядя на звёзды, мечтательно протянула:

— Хорошо-то как... Выбрались. Завтра ещё день пути, а там и до парома доберёмся. Я так считаю, это лучший день за неделю.

Замолкла, и тишина снова стала полной, наполненной лишь потрескиванием костра да далёким стрекотом цикад.

Каллан молчал, но, когда снова взглянула на него, увидела на губах ту самую кривую, едва заметную усмешку. И он коротко, почти неуловимо, кивнул, соглашаясь с Рилет.