Глава 12.2

Я проснулась от птичьего щебета.

Звук настолько непривычный, что первые секунды просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, где нахожусь. В Карн-Думе птицы не пели — их либо съели, либо сами разлетелись от каменного смрада. Здесь же, под открытым небом, голоса рассыпались серебряными колокольчиками, перекликались, заливались на все лады.

Приоткрыла глаза. Надо мной — высокое бледно-голубое небо с редкими перистыми облаками. Солнце только взошло, косые лучи золотили верхушки холмов, но в низине, где разбили лагерь, ещё держалась утренняя прохлада.

Лежала, завёрнутая в свой плащ — Калланов висел на суку, просыхая после ночной росы, — и смотрела в небо. Мысли текли медленно, тягуче, как утренний мёд, если б его здесь можно было найти. Никаких «надо вставать и бежать», никакого «сейчас схватят». Только чистое небо, птицы и странное, почти забытое чувство покоя.

Рядом слышалось мерное, чуть присвистывающее сопение. Рилет спала, свернувшись калачиком у потухшего костра, укрытая с головой плащом. Из-под ткани торчала только растрёпанная макушка да кончик носа.

Каллана на его месте не было. Там, где сидел вечером, прислонившись к дереву, темнела лишь примятая трава.

Села, чувствуя, как каждый мускул отзывается привычной ноющей болью — такой же частью меня, как дыхание. Огляделась.

Он стоял на вершине холма.

Фигура чётко вырисовывалась на фоне восходящего солнца — тёмный, почти чёрный силуэт с развевающимся на ветру плащом. Стоял спиной к лагерю, лицом к дороге, и смотрел туда, где за горизонтом остался Карн-Дум. Или вперёд, куда мы шли — отсюда не разглядеть.

Неподвижен, как изваяние. Только плащ трепыхался на ветру, выдавая в нём живого человека, а не каменную статую с гербом ящерицы.

«Он вообще спит когда-нибудь? — подумала, разглядывая прямой, жёсткий силуэт. — Или внутренний демон подменяет во время отдыха? Может, сон не нужен, как тем… пустым солдатам?»

Мысль неприятная, колючая. Отогнала. Нет, он человек. Слишком человеческий в своей усталости, в вечно напряжённой линии плеч, в том, как сжимал зубы, когда думал, что никто не видит. Просто… другой. Сломанный по-своему. Но не пустой. Нет, не пустой.

Рядом заворочалась Рилет, засопела громче, чихнула и окончательно проснулась. Из-под плаща показалась взлохмаченная голова, заспанное лицо с припухшими глазами.

— Утро, — констатировала хрипло, садясь и потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Ненавижу просыпаться на земле. Спина дубовая, шея не ворочается… А этот где? — кивнула на холм, где стоял Каллан.

— Там. Всё утро стоит.

Присмотрелась, щурясь на солнце, хмыкнула:

— Сторожевой пёс. Или статуя командорская. Смотреть — у самой спина болит от такой выправки.

Поднялась, отряхнула плащ, накинула на плечи и деловито направилась к ручью умываться. Последовала примеру.

Вода ледяная, обжигающая. Плеснула пригоршню в лицо — едва не взвизгнула, дыхание перехватило от холода. Но когда отступило первое ошеломление, стало хорошо. Чисто. Глаза открылись шире, сон как рукой сняло.

Вернулись к лагерю — Каллан уже спустился с холма и деловито раздувал угли костра. Делал с той же методичной сосредоточенностью, что и всё остальное. Увидев нас, коротко кивнул.

— Завтракаем и выступаем. К вечеру нужно дойти до парома.

— Есть, капитан! — дурашливо козырнула Рилет, но тут же посерьёзнела, увидев его лицо. Каллан на выходку даже бровью не повёл.

Завтрак быстрый и скудный: вчерашняя похлёбка, разогретая на скорую руку, хлеб, вода. Никаких изысков — только топливо для тела, чтобы тащить его дальше по пыльной дороге.

Мы ели молча. Вернее, Рилет не молчала, а жевала с таким смачным чавканьем, что я невольно поморщилась — но делала она это не со зла, а просто потому, что не умела ничего наполовину. Даже есть.

Поймала на себе её взгляд. Переводила глаза с меня на Каллана и обратно, и в зрачках загорался тот самый хитрый, оценивающий огонёк, что я уже научилась распознавать. Означал он: «Я что-то задумала, и вам это не понравится».

Внутренне напряглась, но виду не подала — пусть думает что хочет.

Вышли, едва солнце поднялось выше холмов. Рилет повела Гнидку в поводу, напевая тот же мотивчик, что вчера. Каллан занял привычное место в арьергарде. Я шла между ними, чувствуя себя зажатой в тиски: с одной стороны болтовня Рилет, с другой — ледяное молчание.

Дорога вилась через равнину бесконечной серой лентой. Солнце поднималось всё выше, и вместе с ним поднималась жара. Воздух дрожал над выжженной травой, пыль лезла в глаза, нос, скрипела на зубах. Вытирала пот рукавом, но он выступал снова, заливая глаза солёной влагой.

Каллан, идущий сзади, заметил. Почувствовала его взгляд раньше, чем услышала шаги. Приблизился — передо мной возникла рука, сжимающая флягу.

— Пей, — коротко сказал.

Жест настолько естественный, почти незаметный, что не сразу сообразила, что происходит. Просто протянутая рука, просто фляга. Как будто так и надо.

Взяла, отвинтила крышку. Вода тёплая, отдавала металлом, но казалась живительной влагой в пустыне. Пила жадными глотками, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, груди.

Вернула. Пальцы соприкоснулись на мгновение — его в перчатке, мои голые, потные, грязные. Короткое касание, от которого почему-то ёкнуло сердце.

И тут раздался голос Рилет:

— Ой, а можно и мне водички? — пропела она, оборачиваясь к нам с невиннейшим выражением лица. — А то я тут лошадь тяну, пока вы там фляжками обмениваетесь. Тоже пить хочу.

Каллан, не меняясь в лице, протянул флягу ей. Взяла, отпила, но поверх фляги смотрела на меня. И во взгляде читалось так ясно, будто сказала вслух: «Я всё вижу, кузина. И выводы уже делаю».

Отвернулась, чувствуя, как жар заливает щёки. Солнце, конечно. Солнце печёт немилосердно. И пыль. И вообще.

Дорога тянулась, петляла между холмов, и казалось, конца ей не будет. Мы шли, шли, шли. Гнидка устала и теперь плелась за Рилет без всякого энтузиазма, только изредка всхрапывая и мотая головой, отгоняя слепней.

К полудню, когда солнце стояло в зените и жара стала совершенно невыносимой, остановились на второй привал. Рилет выбрала место в тени небольшой рощицы — редкие деревца, но всё же давали хоть какую-то защиту от палящих лучей.

Привязала Гнидку к тонкому стволу, сняла поклажу, чтобы лошадь отдохнула, и уже собиралась доставать припасы, как вдруг замерла, глядя на Каллана. Тот, по обыкновению, отошёл в сторону, уселся на поваленный ствол и уставился в горизонт.

— Сэр рыцарь, — неожиданно громко спросила Рилет. — А вы когда-нибудь были влюблены? Ну, до того, как с нами связались?

Я поперхнулась воздухом. В прямом смысле — вдохнула и закашлялась, чувствуя, как краска заливает лицо. Рилет! Ну зачем?

Каллан застыл. На мгновение превратился в статую — ни мускул не дрогнул. Потом медленно, очень медленно повернул голову.

— Это не имеет отношения к делу, миледи, — произнёс ровно. Ледяным тоном, от которого у нормальных людей должно было пропасть желание задавать вопросы.

Но Рилет была не нормальной. Пожала плечами с самым невинным видом:

— Просто интересно. Вы такой… закрытый. Думаю, должна быть какая-то трагическая история. У всех рыцарей есть трагические истории. Это же закон жанра, я так считаю.

Затаила дыхание. Каллан молчал так долго, что решила — не ответит. Просто встанет и уйдёт. Или сделает вид, что не расслышал. Но ответил:

— Была, — тихо сказал, глядя куда-то в пустоту. Голос звучал глухо, без обычной стали. — Очень давно. И закончилась так же, как всё в моей жизни — пеплом и пустотой.

Рилет присвистнула, но на этот раз негромко, без обычного вызова. Поняла: задела что-то настоящее, живое и болезненное. И больше не спрашивала.

Я смотрела на Каллана и видела в лице то, что показывал Осколок в редкие моменты, когда осмеливалась заглянуть в его суть. Глухая, выжженная боль. Пустота, в которой когда-то что-то горело, а теперь остался только пепел.

Захотелось подойти, коснуться руки, сказать что-то… что? «Я понимаю»? Но разве можно понять чужую боль, не прожив её? Молчала, только смотрела, и в груди щемило от чужого, но такого близкого страдания.

Дальше шли молча. Даже Рилет притихла, ушла вперёд с Гнидкой и больше не оборачивалась, не подкалывала. Каждый думал о своём.

К вечеру ветер усилился. Дул с севера — пронизывающий, холодный, нёс запах болотной гнили и ещё чего-то неуловимого, тревожного. Солнце клонилось к закату, но тепла в лучах уже не было.

Зябко повела плечами. Одежда, и без того лёгкая, продувалась насквозь. Пыль, въевшаяся в ткань, казалось, только усиливала холод. Ёжилась, стараясь идти быстрее, чтобы согреться, но ветер проникал под рубашку, под плащ, забирался под кожу.

Каллан, идущий сзади, заметил. Конечно, заметил — замечал всё. Почувствовала его взгляд на спине, на том, как втягиваю голову в плечи, как дрожу.

Догнал в три шага. Молча снял плащ — тяжёлый, тёмный, с вышитой ящерицей на горе — и накинул мне на плечи.

Хотела возразить, сказать, что не надо, что сама справлюсь, что он замёрзнет. Но слова застряли в горле. Плащ был тяжёлым, пах металлом, потом и дымом костра. Но тёплым. Таким тёплым, что на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, проникает в самую сердцевину, туда, где уже поселился холод.

— Каллан, не надо… — начала я, но он уже шёл дальше, не слушая возражений. Спина прямая, плечи расправлены, будто ему и не холодно вовсе. Будто сделан из стали и льда, которым ветер нипочём.

Запахнулась в плащ плотнее, вдыхая его запах. Глупо, наверное. По-детски. Но ничего не могла с собой поделать.

И тут, конечно, обернулась Рилет.

Увидела меня, укутанную в плащ Каллана, увидела его, идущего без плаща, и брови взлетели куда-то под самую чёлку.

— Ого, кузина! — воскликнула с неподдельным восхищением. — А ты быстро обживаешься! Уже и гардеробом обмениваетесь? Мне бы такую галантность, давно б замуж выскочила.

— Рилет! — простонала я, чувствуя, как лицо заливается краской до корней волос. — Прекрати!

— Что «прекрати»? — невинно захлопала глазами. — Я ничего такого не говорю. Просто констатирую факт. Сэр рыцарь, а мне плащ не достанется? Я тоже замёрзла, между прочим.

Каллан, даже не обернувшись, бросил через плечо:

— У вас есть лошадь. Можете укрыться её крупом.

Рилет фыркнула, но в глазах плясали чёртики. Перевела взгляд на меня, и я поняла: этот вечер запомнит надолго. И будет припоминать при каждом удобном случае.

Вечером, когда снова разбили лагерь у небольшого ручья, Рилет была в ударе. Помешивала похлёбку в котелке, сидя на корточках у костра, и поглядывала на нас с выражением кота, дорвавшегося до сметаны.

— Смотреть на вас — как на шахматную партию смотреть, — изрекла наконец, когда молчание стало совсем уж красноречивым. — Ходы просчитываете, друг друга изучаете, ферзями ходите… а в дамки никак не пройдёте.

— Рилет! — чуть не поперхнулась воздухом. — Что за чушь?

— Что? — даже не смутилась. — Я просто констатирую факт, кузина. Вы друг на друга смотрите так, будто решаете уравнение с двумя неизвестными. А неизвестные-то простые, я так считаю.

Демонстративно отодвинулась от Каллана на несколько сантиметров. Он, кажется, даже не заметил — сидел с каменным лицом, уставившись в огонь. Но краем глаза видела, как дрогнули уголки губ, когда отвернулся в темноту, пряча усмешку.

— Расскажи лучше о Турнире, — попросила, чтобы сменить тему. — Что нас там ждёт? Что нужно будет делать?

Рилет оживилась мгновенно. Тема Турнира была её любимой — уже заметила.

— О, Турнир — это зрелище! — затараторила, отложив ложку и жестикулируя так активно, что едва не опрокинула котелок. — Рыцари скачут, копья ломают, дамы венки бросают. Народу — тьма! Со всей Авалории съезжаются. Если повезёт, можно и денег заработать, и связи завести. А если очень повезёт — и правду какую важную узнать.

Подмигнула, намекая на наш истинный интерес. Кивнула, но спросила:

— А правила? Как определяют победителя?

Каллан, до этого молчавший, неожиданно вступил в разговор.

— Турнир — не только спорт, — сказал ровным, низким голосом. — Это политика. Там встречаются все, кто что-то значит в Авалории. Король, знать, купцы, наёмники. Можно узнать больше за один день, чем за месяц в таверне. К тому же множество дипломатов из других стран прибудет…

Замолчал, и я задумалась — Лунная Империя. Дамиэн. Возможность что-то узнать о нём, о планах, о том, что сейчас творится в той далекой стране.

— Понятно, — тихо сказала. — Значит, нужно быть готовыми ко всему.

— Именно, — кивнул Каллан. И снова уставился в огонь.

Рилет, доев похлёбку, почти сразу отрубилась. Усталость взяла своё — свернулась калачиком у костра, укрылась плащом и через минуту уже спала, тихо посапывая.

Я осталась сидеть у огня. Каллан — рядом. Теперь, когда не было насмешливых глаз Рилет, тишина стала другой. Не напряжённой, а… доверительной. Почти интимной.

Куталась в его плащ — так и не вернула, а он не просил. Сидел, глядя на огонь, и отблески пламени плясали на лице, делая глубокие тени под глазами ещё заметнее.

— Спасибо, — тихо сказала. — За плащ. И за… за всё.

Повернул голову, посмотрел. В глазах, в свете костра, увидела что-то, от чего сжалось сердце. Не ледяную пустоту. Не сталь. А живое, тёплое, почти уязвимое.

— Я дал клятву, — ответил тихо.

— Это не только клятва, — возразила. — Я знаю.

Не ответил. Отвернулся, снова уставился в огонь. Но я знала: понял.

Сидели молча, слушая, как потрескивают дрова, где-то вдалеке ухает сова, посапывает Рилет. И в этой тишине было что-то правильное. Что-то, не нуждающееся в словах.

Каллан подбросил веток в костёр. Огонь вспыхнул ярче, осветив лица, стволы деревьев, мирно спящую Гнидку.

— Завтра к вечеру должны выйти к парому, — сказал, глядя на пламя. — Фонские болота. Если в Карн-Думе не врали, там лучшая переправа в округе.

— А что там, за болотами? — спросила, хотя было всё равно. Главное — идём вместе.

— Срединные земли, — ответил. — А потом — «чёрная страна». Угольные шахты. Грязное место, но мимо не пройти. Другой дороги на запад нет.

Кивнула. Действительно всё равно. Пусть болота, пусть шахты, пусть хоть самое пекло — лишь бы не одной. Лишь бы с ними.

Легла, укрывшись его плащом, закрыла глаза. Костёр грел бок, тёплая тяжёлая ткань пахла им, и впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности. Не той липкой, обманчивой, что обещают стены и замки, а настоящей — когда рядом есть те, кто прикроет спину.