Глава 12.3

Солнце село за горизонт около часа назад, и равнина погрузилась в ту особенную, густую темноту, что бывает только вдали от городов. Ни огней, ни факелов, ни светящихся окон — лишь бескрайнее небо, усыпанное звёздами, да узкий серп молодого месяца, висящий низко над холмами.

Костёр развели ещё побольше — ночи здесь холодные, и тепло требовалось не только для готовки, но и чтобы не замёрзнуть во сне. Пламя вздымалось высоко, отбрасывая пляшущие тени на лица, на стволы деревьев, на мирно пощипывающую траву Гнидку, привязанную неподалёку.

Сегодня решили не ложиться сразу, хотя по ощущениям уже давно перевалило за полночь. Усталость, конечно, дикая: ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Но в этой усталости чувствовалось что-то особенное, располагающее к откровенности. Когда тело измотано до предела, душа перестаёт ставить барьеры — ей просто не хватает на это сил.

Рилет, как всегда, взяла на себя готовку. Сидела на корточках у костра, ловко орудуя длинной ложкой, помешивала немудрёную кашу в закопчённом котелке. Огонь освещал лицо снизу, делая черты резче, а тени глубже. Обычно насмешливое, сейчас оно казалось почти задумчивым.

Каллан сидел, прислонившись спиной к толстому стволу старого дуба. Меч лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки — привычка, от которой не отказывался даже здесь, в относительной безопасности. Но сегодня он был расслаблен — настолько, насколько вообще может быть расслаблен человек, носящий в груди ледяное сердце и древнюю, страдающую тень.

Я сидела между ними, ближе к огню. Плащ Каллана всё ещё на мне.

Трещали дрова. Булькала каша. Где-то далеко, на болотах, что ждали нас завтра, кричала птица — резко, тоскливо, будто жаловалась на судьбу.

И вдруг Рилет заговорила. Не поднимая глаз от котелка, не меняя позы, словно речь шла о чём-то обыденном.

— Ладно, хорош ломать комедию.

Голос прозвучал неожиданно серьёзно. Без привычной насмешливой интонации, без этого вечного «я так считаю», что вставляла в каждую вторую фразу. Просто сухо, деловито, как отрезала.

Я напряглась всем телом. Каллан медленно повернул голову, и глаза в свете костра блеснули холодным, настороженным блеском.

Рилет продолжала помешивать кашу, всё так же глядя в огонь. Пауза затягивалась, и от этого становилось только страшнее.

— Выкладывайте, что у вас там стряслось? — наконец произнесла. Голос ровный, без эмоций. — А то ходите вокруг друг друга, как две дворняги, которые то ли подраться хотят, то ли... ну, вы поняли.

Не закончила фразу, но и не нужно было. Я поняла. И, судя по тому, как дёрнулся желвак на скуле Каллана, он тоже понял.

Наступила тишина. Такая густая, что, казалось, резать можно ножом. Слышно только, как потрескивают дрова в костре да булькает похлёбка, которую Рилет упорно продолжала мешать, будто от этого зависела её жизнь.

Каллан сжал челюсть так, что под кожей заходили желваки. Не смотрел на Рилет — в огонь, и лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. Но я уже знала этот взгляд. За ним скрывалась буря.

Я чувствовала, как краска заливает щёки, поднимается от шеи к вискам, к ушам. Глупо. Как же глупо. Мы — взрослые люди, прошедшие огонь, воду и медные трубы этого безумного мира, а сидим и краснеем, как подростки, застигнутые за чем-то неприличным.

Рилет терпеливо ждала. Она умела ждать — я уже знала это. Могла молчать часами, если нужно, и её молчание давило сильнее любых слов.

Перевела взгляд на Каллана. Молчал. Смотрел в огонь, и по лицу невозможно было прочитать ни единой мысли.

Тогда поняла: отмалчиваться бесполезно. Рилет всё равно докопается до правды. Своим нюхом, своей настырностью, своим правом быть частью нашего маленького отряда. Не отстанет, пока не узнает всё. И, честно говоря, она заслужила это право.

Сделала глубокий вдох. Воздух пах дымом, нагретой хвоей и ещё чем-то неуловимым, ночным. Выдохнула и заговорила.

— Ну... — голос прозвучал тихо, хрипловато. — Сначала я предложила идти ему с нами. После того, как вышли от Феллхарта. А потом ты сама видела — у фонтана... он клятву принёс.

Замолчала, не зная, как объяснить то, что происходило между нами. То, что даже для меня самой оставалось загадкой.

Рилет слушала, не перебивая. Ложка в руке замерла, и каша перестала булькать — только тихо шипела, касаясь раскалённых стенок котелка.

Каллан неожиданно заговорил. Голос звучал ровно, без эмоций, но я чувствовала — за этой ровностью скрывалось напряжение, готовое вот-вот прорваться.

— Я принёс клятву защищать вас обеих, — сказал он. — У фонтана, в присутствии свидетелей. Это была формальная рыцарская клятва, данная перед лицом... обстоятельств.

Он говорил так, будто объяснял прописные истины, будто пытался свести всё к формальностям, к кодексу, к долгу. Но я видела — он защищался. От Рилет, от меня, от самого себя. Прятался за рыцарским уставом, как за каменной стеной, чтобы не показывать того, что происходит внутри.

Рилет медленно опустила поварёшку прямо в котелок, повернулась к нам. Лицо освещал огонь, и я увидела на нём сложную гамму эмоций. Удивление — да. Понимание — тоже. Лёгкая, едва заметная насмешка, от которой никуда не деться. И что-то ещё, почти неуловимое. Нежность? Забота? Не могла определить.

— Ну ладно, — сказала, и голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — А я уж думала, что-то неприличное. Думала, вы там в Капитуле... Сблизились как-нибудь...

Не закончила фразу, но я поняла, что имела в виду. Краска, только начавшая спадать с щёк, вернулась с удвоенной силой. Чувствовала, как горит лицо, пылают уши, жар растекается по шее.

— Рилет! — выдохнула почти умоляюще.

Она перевела взгляд с меня на Каллана. Сидел неподвижно, но заметила, как дрогнул уголок губ — то ли от сдерживаемой усмешки, то ли от неловкости. Трудно сказать.

И вдруг лицо смягчилось. Насмешка ушла, исчезла, будто её и не было. Осталась только усталость — глубокая, въевшаяся, та самая, что я видела в зеркале каждое утро. И понимание человека, который видел в этой жизни слишком много, чтобы не узнать зарождающееся чувство, когда оно проходит рядом.

— Клятва клятвой, это я понимаю, — заговорила уже серьёзно. Голос тихий, без обычного эпатажа. — Формальности, рыцарский кодекс, всё такое. Но вы двое...

Она сделала паузу, подбирая слова. Смотрела на нас по очереди — на меня, на Каллана, снова на меня.

— Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, — продолжала. — Как он тебе плащ отдаёт. Как ты краснеешь, когда он рядом. Как вы синхронно дышать начинаете, когда оказываетесь слишком близко. Это не клятвой объясняется, Алиса.

Я открыла рот, чтобы возразить, сказать, что она всё выдумывает, что ничего такого нет. Но слова застряли в горле. Потому что не могла возразить. Не могла сказать, что неправа.

Рилет вздохнула, отвернулась к костру, снова взяла поварёшку и начала мешать кашу. Движения медленные, усталые.

— Слушайте меня, оба, — сказала, не глядя. — Мы теперь втроём в одной упряжке. Тащим эту повозку под названием «жизнь» по ухабам паршивого мира. И если кто-то из вас разобьёт друг другу сердце — а я вижу, что это возможно, — тащить будет тяжело. Очень тяжело.

Подняла глаза. В свете костра увидела в них боль. Настоящую, глубокую, которую обычно прятала за циничными шутками и острым языком. И усталость. И странную, почти материнскую заботу, от которой защипало в носу.

— Я не лезу в ваши дела, — продолжала тихо. — Не моё — в чужие постели заглядывать. Но будьте аккуратнее. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти беззвучно, но врезалось в самую душу.

Повисло молчание. Такое, в котором не нужно слов, потому что всё уже сказано. Костёр трещал, стрелял искрами в тёмное небо. Где-то далеко завыл волк — тоскливо, протяжно, будто вторил нашим мыслям.

Чувствовала, как к горлу подступает ком. Не стыд — хотя и его хватало. Не страх — хотя страха было достаточно. Благодарность. Чистая, острая, до рези в глазах благодарность за то, что Рилет, со всей прямотой и цинизмом, нашла слова сказать о главном. Предупредить. Защитить нас — не столько от внешней опасности, сколько от нас самих.

Каллан молчал. Долго, очень долго. Видела, как меняется лицо — ледяная маска трескалась, и под ней проступало что-то человеческое. То, что так тщательно скрывал за сталью и пустотой.

Смотрел на Рилет. Не на меня — на неё. И во взгляде увидела то, что редко кому доставалось от Каллана де Верна. Уважение. Настоящее, заслуженное, выстраданное уважение к человеку, сказавшему правду в глаза, не побоявшись ни меча, ни титула, ни ледяного демона в груди.

— Я понял, — тихо сказал. Голос хриплый, сдавленный, но без стали. Только усталость и... благодарность? — Спасибо.

Рилет кивнула, будто именно этого ответа и ждала. И вдруг, в одно мгновение, лицо снова стало прежним — насмешливым, циничным, с вечным огоньком авантюризма.

— Ладно, хватит соплей, — объявила деловито, выуживая поварёшку из котелка. — Ешьте давайте, а то остынет. Завтра тяжёлый день — к парому выходить надо. А там, говорят, старик один переправляет. Дряхлый совсем, но плоты у него крепкие. Я так считаю.

Разлила кашу по мискам — густую, наваристую, с плавающими кусками мяса и корнеплодов. Пар поднимался над мисками, пахло чесноком и укропом — Рилет умудрялась даже в походных условиях готовить так, что пальчики оближешь.

Ели молча. Но молчание не было гнетущим — напротив, в нём чувствовалось облегчение. Тайное стало явным, и теперь можно дышать свободнее. Не прятаться, не отводить глаза, не делать вид, что ничего не происходит.

Смотрела на Рилет, на лицо, освещённое огнём, на ловкие движения ложкой, и думала: «Она — наша совесть. Наш якорь. Без неё мы бы давно утонули в собственных страхах, в неловкости, в вечном недоговорённом».

После позднего ужина Рилет, доев свою порцию, довольно откинулась назад, опершись на локоть, и посмотрела на звёзды.

— Красиво здесь, — сказала неожиданно мечтательно. — В городе такого неба не увидишь. Там всё заслоняют стены да крыши, да вечный дым из труб. А здесь — благодать.

Я тоже посмотрела наверх. Звёзд невероятно много — усеивали небо плотным ковром, переливались, мерцали, складывались в причудливые узоры, которым в моём мире не было названия. Где-то там, среди них, была и моя — та, что светила над Петербургом, над прошлой жизнью, теперь казавшейся сном.

Рилет зевнула, прикрывая рот ладонью, потянулась всем телом, хрустнув суставами, и почти сразу отключилась. Мы остались вдвоём снова. Я и Каллан.

Тишина теперь была другой — не под прицелом насмешливых глаз, не под грузом недосказанности. Тишина, в которой можно просто быть рядом. Просто сидеть и смотреть на огонь, чувствуя тепло от костра и тепло от человека в двух шагах.

Каллан смотрел на спящую Рилет долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня. В глазах, освещённых отблесками пламени, увидела то, от чего сердце пропустило удар.

— Она права, — тихо сказал. — Мы должны быть осторожны. Не только с чувствами — со всем. С этим миром. С теми, кто за нами следит. С тем, что внутри меня.

Говорил спокойно, без надрыва, но в голосе слышалось то, что не договаривал. Предупреждение. Себе и мне.

Кивнула. Понимала. Лучше, чем мог предположить.

Сидели молча ещё долго. Костёр прогорал, угли тлели багровым жаром, и ветер с болот приносил запах гниющих трав и холодной воды. Где-то совсем рядом ухнула сова — мягко, почти неслышно.

Наконец поняла, что больше не могу бороться со сном. Веки тяжелели, мысли путались, и даже страх — вечный, въевшийся в подкорку страх — отступал перед всепоглощающей усталостью.

Я легла на своё место, укрытая плащом Каллана. Ткань всё ещё пахла им — металлом, дымом, той особой мужской горечью, что уже научилась различать. Зарылась носом в воротник и закрыла глаза.

Он остался сидеть у костра — вечная вахта, бесконечная война с темнотой. Перед тем как провалиться в сон, приоткрыла глаза и посмотрела.

Профиль чётко вырисовывался на фоне тлеющих углей. Резкие скулы, глубокие тени под глазами, тонкий шрам на скуле — мой след, моя метка, напоминание о безумной ночи, пощёчине, признании. Сидел неподвижно, глядя на огонь, и лицо было спокойным. Не ледяным — спокойным.

«Справимся, — подумала, чувствуя, как сон накрывает тёплой, тяжёлой волной. — Втроём. Должны справиться».

Заснула под треск прогорающих углей, под далёкий вой волков на болотах, под тихое дыхание Рилет и мерное, спокойное присутствие Каллана рядом. Впервые за долгое время чувствовала не только страх, но и надежду. Хрупкую, тонкую, как первый лёд на лужах, но настоящую.

Ночь прошла спокойно. Никто не напал, не потревожил сон. Даже волки, вывшие вдалеке, не решились подойти близко к костру.

Проснулась оттого, что кто-то тихо позвал по имени. Открыла глаза — надо мной стояла Рилет, уже одетая, собранная, с рюкзаком за плечами. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые тона.

— Подъём, кузина, — сказала негромко. — Каллан уже разведку сделал. Говорит, до парома полдня пути, если не задерживаться. Вставай, позавтракаем и двинемся.

Я села, чувствуя, как всё тело ноет после ночи на земле. Но боль стала привычной, почти родной — уже не представляла, каково просыпаться в мягкой постели, с подушкой под головой и тёплым одеялом.

Рилет присела рядом на корточки и вдруг, понизив голос, сказала:

— Слушай, Алис. Я вчера наговорила лишнего, может быть. Ты не думай, я не лезу. Просто... — запнулась, подбирая слова. — Просто я за тебя боюсь. И за него тоже, как ни странно. Вы оба — как хрустальные вазы, которые уже разбивались, но их склеили. Одно неловкое движение — и снова вдребезги.

Посмотрела на неё. В глазах не было насмешки — только тревога. Настоящая, живая тревога за нас.

— Я понимаю, Рилет. И спасибо тебе. За всё.

Фыркнула, пряча смущение за привычной бравадой.

— Ладно, хорош нежничать. Идём завтракать, а то рыцарь наш без нас уйдёт. Ему лишь бы марш-броски совершать, я так считаю.

Поднялись и пошли к костру, где Каллан уже разогревал остатки вчерашней каши. Увидев нас, коротко кивнул — обычное приветствие. Но взгляд задержался на мне чуть дольше обычного, скользнул по плащу, что всё ещё несла в руках, по лицу, по глазам.

— Доброе утро, — сказал. Ровно, без эмоций. Но в этом «добром утре» послышалось что-то большее, чем простая вежливость.

Или опять показалось.

Позавтракали быстро, почти молча. Рилет, вопреки обыкновению, не болтала, а сосредоточенно жевала, поглядывая то на меня, то на Каллана. Чувствовала её взгляды, но не поднимала глаз.

Когда с едой покончили, собрали лагерь. Каллан засыпал костёр, Рилет навьючила Гнидку, я проверила, ничего ли не забыли. И снова — дорога. Бесконечная, пыльная, уходящая за горизонт.

Шли молча. Каждый думал о своём. Но в молчании не было прежней напряжённости — только принятие. Принятие того, что мы теперь одно целое. Три изгоя, три судьбы, сплетённые в узел. И этот узел надо нести дальше: через болота, через горы, через всю безумную страну, что, кажется, только и ждёт, когда оступимся.

Солнце поднималось выше, обещая жаркий день. Впереди, на горизонте, уже угадывалась тёмная полоса — Фонские болота.