Жар под панцирем. Глава 13.1

Старик-перевозчик стоял на корме плота, опираясь на шест, и наблюдал за нашей выгрузкой на илистый, склизкий берег. Гнидка, наконец ощутив под копытами твердую землю, благодарно всхрапнула и мотнула головой. Рилет, отвязывая повод, что-то ласково бормотала ей, но я не разбирала слов — только шум воды да тяжелый, влажный воздух, давивший на плечи.

— Вот и все, — скрипучий голос старика прозвучал глухо, словно из-под земли. — Дальше ваша дорога к «черной стране».

Я обернулась. Он стоял на плоту, и серая мгла болот уже наползала на него, делая фигуру призрачной, почти нереальной. Ссутуленные плечи, пальцы, намертво вросшие в дерево шеста, лицо, изрезанное морщинами, как старая карта мест, куда не ступала нога человека. В выцветших глазах не было ни любопытства, ни злобы — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Наказ мой помните, — голос его стал жестче. — В черной стране не смотрите людям в глаза. Опускайте взгляд, когда идете мимо: мало ли что в башке у шахтеров творится. И воду из-под земли не пейте. Угольная пыль там, отравляет. Насквозь. Кто пьет — долго не живут. Сгорают изнутри.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с промозглым ветром с болот. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну и местечко, — Рилет сплюнула в мутную воду, провожая взглядом плот, который старик уже оттолкнул от берега. Медленно, словно нехотя, он уходил обратно в серую пелену тумана. — Даже старик рад от нас избавиться. Не спросил даже, кто мы и откуда. Лишь бы скорее вернуться, я так считаю.

— Знает, что лишние вопросы опасны, — ровно заметил Каллан. Стоял чуть поодаль, вглядываясь в то, что проступало из мглы впереди, — профиль четкий и твердый, как лезвие ножа. — Другой бы на его месте уже кости давно отдал земле. Не поймешь, кто тебя чикнет: маголюбы, сами маги или инквизиторы.

Я проследила за взглядом. Берег, на который ступили, был плоским и безжизненным. Илистый, черный, он тянулся вперед узкой полосой, чтобы через сотню шагов начать подниматься к плато. А над ним, разрывая серое, словно застиранное небо, стояла стена того, что невозможно назвать горизонтом. Чернота. Густая, маслянистая, она не лежала на земле — висела в воздухе, пропитывая его собой.

— В путь, — Каллан первым двинулся вперед. — До темноты нужно найти поселение.

Мы пошли. Я за ним, Рилет с Гнидкой за мной. Ноги утопали в податливом, чавкающем грунте, оставляя глубокие следы, которые тут же начинали заполняться мутной, дурно пахнущей водой. Гнидка упиралась, косила глазом на черные лужи, но покорно шла, доверяя Рилет больше, чем собственной лошадиной интуиции.

Туман, до этого стлавшийся над болотами, здесь, на твердой земле, поднялся выше, превратившись в мелкий моросящий дождь. Не освежающий, а липкий, холодный, пропитанный запахом гари и сырости. Смешиваясь с сажей, разлитой в самом воздухе, он оседал на лицо, руки, одежду, превращаясь в серую противную слизь.

Я вытерла щеку рукавом и посмотрела на небо. Свинцово-серое, низкое, оно давило на глаза, голову, на самые мысли, сплющивая их, делая вязкими и тяжелыми. Солнца не было. Только ровная, безнадежная серость, из которой сочился бесконечный тоскливый дождь.

Чем дальше мы уходили от болот, тем быстрее менялся ландшафт. Береговая полоса осталась позади, и отряд вышел на плато. Бескрайнее, выжженное, оно было изрезано оспинами шахт и черными, неестественно правильными конусами терриконов. Те вздымались к небу, как гигантские могильные курганы, насыпанные над миром, когда-то бывшим живым. От них тянуло холодом и какой-то древней, въевшейся в породу безысходностью.

Сначала я увидела не поселок, а его следствие: хаотичное нагромождение палаток из промасленной ткани, хижин, сколоченных из горбыля и обрезков досок, сараев из ржавого, проржавевшего насквозь железа. Все это лепилось друг к другу, сползало в овраги, карабкалось по склонам терриконов, образуя уродливый, лишенный всякой логики муравейник. Везде была грязь. Не просто земля, перемешанная с водой, а густая черная жижа, в которой утопали колеи телег, стояли лужи, отливающие всеми цветами радуги от угольной крошки. Она покрывала стены, крыши, лица.

— Это действительно как отдельная страна, — тихо, с каким-то благоговейным ужасом произнесла Рилет, когда мы остановились на пригорке перевести дух. — Но словно язва на теле земли. Гнойник, который прорвало.

Я молчала. Потому что не могла не согласиться. И потому что где-то глубоко внутри, под слоем страха и отвращения, шевельнулось иное — узнавание.

Я видела это раньше. Не здесь — в другом мире, на фотографиях в криминальных хрониках и в документальных фильмах девяностых, которые прокручивала ночами, пытаясь заглушить душевную тоску. Заброшенные шахтерские городки где-то на Урале или на Донбассе: та же безысходность, та же въевшаяся в кожу угольная пыль, те же лица, с которых уже не прочитать ничего, кроме усталости. Там люди умирали от туберкулеза и пьянства. Здесь, чувствовала я, умирали от чего-то более страшного — от того, что их просто перестали считать за людей.

Мы пошли дальше, и картина разворачивалась во всей своей неприглядной, пугающей полноте. Взгляд, словно раненый зверь, искал детали, за которые можно зацепиться, чтобы не сойти с ума от всего этого сразу.

Лица рабочих, бредущих навстречу или обгоняющих отряд, были серыми. Не от грязи — от пыли, въевшейся в поры, в морщины, в самые легкие. Казалось, она течет в крови, делает людей тяжелыми, медленными, почти неживыми. Изможденные скулы, впалые щеки, глаза, смотрящие куда-то внутрь себя, в ту черную пустоту, которую видишь, когда каждый день похож на предыдущий, а будущее кончается там, где кончается угольный пласт.

У обочины, у покосившегося сарая, две женщины стирали белье в больших проржавевших корытах. Вода в них была черной. Они полоскали тряпки, выжимали скрюченными натруженными пальцами, и черная вода стекала по рукам, капала с локтей, смешиваясь с грязью под ногами. Одна из них, та, что помоложе, подняла голову, когда отряд проходил мимо. Взгляд — пустой, безразличный. Она посмотрела на Каллана в доспехах, на меня, на Рилет, на Гнидку — лицо не дрогнуло. Только рука, замершая над корытом, чуть заметно дернулась, выдавая то ли страх, то ли давно забытое любопытство.

Дети играли тут же, прямо в кучах шлака и отвалов породы. Несколько тощих грязных существ, в которых угадывались мальчишки, перебрасывались кусками шлака, строили башни, тут же рассыпавшиеся. Они не смеялись. Делали это молча, сосредоточенно, будто игра стала для них такой же тяжелой работой, как для отцов — спуск в шахту. Один из них, самый маленький, замер, глядя на Гнидку. В огромных на изможденном лице глазах читалось не радость, а тупое животное изумление. Возможно, он никогда не видел такой здоровой, ухоженной лошади.

— Здесь людей за кого вообще считают? — тихо сказала Рилет, когда миновали детей. Шла низко опустив голову, кутаясь в плащ, и я видела, как напряжены плечи. — Здесь даже хуже, чем в Карн-Думе, а я не думала, что такое возможно. Там хотя бы притворяются, что существует какой-то порядок.

— Их считают, — голос Каллана прозвучал мрачно, безжизненно. Он шел не оглядываясь, но я чувствовала — тоже видит все это. Видит и, наверное, знает лучше нас. — По тоннам добытого угля. Один работник — одна рабочая единица. Выполнил — жив, сыт, пьян. Нет — долговая яма, а жена уже в ближайшем борделе. Мда… и после такого либо сдохнешь, либо отработаешь втридорога, если хозяин милостив.

Мы шли по размокшей, разбитой в колею дороге. Гнидка то и дело скользила, увязая в грязи, и Рилет, чертыхаясь сквозь зубы, тянула повод, подбадривая больше себя, чем лошадь. Встречные — их было немного — шарахались в стороны. Шахтеры, бредущие к смене, двигались медленно, сгорбленно, неся на плечах кирки и лопаты, как кресты. Глаза, обведенные черными кругами, смотрели пусто — сквозь нас, сквозь пустое место.

Двое стражников, единственные за все время, стояли у входа в дощатое строение с заколоченными окнами. При оружии, в одинаковых плащах с капюшонами, провожали тяжелыми подозрительными взглядами. Один, с обвисшими усами, сплюнул под ноги, когда отряд проходил мимо. Не угрожающе — так, по привычке: отметил чужаков и забыл.

— Только обхаркаться и остается, — неожиданно подал голос возница, сидевший на телеге, груженной инструментом. Правил лошаденкой, такой же тощей и замученной, как и все здесь. В полоборота кивнул нам: — Лорд Торн, хозяин этой шахты, — кнут махнул в сторону ближайшего террикона, — второй месяц как мечется. Квота по добыче горит. А с нижних уровней…

Замолчал, оглянулся по сторонам и понизил голос до шепота:

— Твари там завелись. Ползуны. Бронированные жуки, здоровенные, как телята. Рудой питаются, мелкими грызунами. Но и человека, если что, заломят запросто. Мешают проходу на третий уровень. Рабочие боятся. И правильно делают. Троих храбрецов уже утащили недавно. Сгинули в штольнях.

— И никто не бунтует? — спросила я, и собственный голос прозвучал чужим, хриплым.

— Бунтуют, — Каллан ответил вместо возницы. — Их вон там сжигают — на тех же терриконах. Чтобы другим было видно. Показывают, что порядок нерушим.

Я подняла глаза. На одном из черных конусов, высоко, почти у самого облака, увидела то, что сначала приняла за покосившийся крест. Но это был не крест. Столб с перекладиной. Пустой. Или не совсем? В мутном свете невозможно было разглядеть, но я знала: там, наверху, что-то есть. Или было.

— Черная страна, — Рилет скривила губы в усмешке, не имеющей ничего общего с весельем. — Рыцари, турниры, прекрасные дамы — здесь всего этого нет. Правда, и в том же Карн-Думе не было…

— Замолчи, — Каллан бросил коротко, но в голосе не было злости. Только усталость. — Здесь не место для шуток.

Дальше шли в тишине. Я смотрела на плакат, прибитый к столбу у развилки: герб Арториуса и надпись крупными, угрожающими буквами: «ТРУД ВО СЛАВУ КОРОЛЯ — ВЫСШАЯ ДОБЛЕСТЬ».

— Доблесть, — фыркнула Рилет, но тихо, чтобы не услышал Каллан. — Работать до смерти за миску похлебки. Да я за такую доблесть… Ну жесть просто, я так считаю…

Она не закончила. Потому что впереди, из-за поворота дороги, показалось здание.

Трактир. Единственное более-менее приличное строение во всей этой черной пустоши. Двухэтажный, из грубо отесанных бревен, с покатой крышей, крытой дранкой, он прилепился к подножию террикона, как гриб-трутовик к больному дереву. Стекла в окнах целы и даже, кажется, мыты. Из трубы валил густой белесый дым, обещая тепло. Над дверью висела вывеска, масляной краской выведено: «Угольный погреб».

— Пришли, — Каллан остановился, окидывая здание оценивающим взглядом. — Здесь остановимся.

Внутри «Угольный погреб» оказался именно тем, чем должен быть трактир в таком месте. Грязно, накурено, но тепло. Пахло кислым элем, жареным луком, потом и еще чем-то сладковатым, приторным, что я не смогла определить. Несколько мрачных типов в засаленной одежде сидели за столами, уткнувшись в кружки, пили молча, без обычного для таких заведений гула и перебранок. В углу, за самым дальним столом, притулилась компания шахтеров, только что вернувшихся со смены. Лица черны от угольной пыли, глаза красны, руки дрожат. Пили жадно, как воду в пустыне, и молчали.

Хозяин стоял за стойкой. Бывший шахтер — это читалось на лице, изрезанном такими глубокими морщинами, что казалось, они прорезаны угольным пластом. Один глаз не открывался, заросший мясистым веком, второй, мутный и водянистый, смотрел цепко. Пальцы, лежащие на столешнице, скрючены, искривлены, с узловатыми распухшими суставами.

Каллан подошел к стойке, положил монету. Звук, ударивший о дерево, был резким, неестественно громким в приглушенной тишине. Головы за столами поднялись, но тут же опустились.

— Еда, эль и тишина, — произнес Каллан ровно, не повышая голоса, но каждое слово прозвучало как приказ.

Хозяин окинул нас цепким взглядом. Посмотрел на Каллана, на доспехи, меч, герб с ящерицей. Перевел взгляд на меня, на Рилет, на Гнидку, привязанную у входа, — лошадь было видно через распахнутую дверь. Потом медленно, с каким-то внутренним усилием, кивнул.

— Будет сделано, господин хороший, — проскрипел он. — Проходите к столу у окна. Сейчас подадим.

Мы сели. Еда оказалась простой, но сытной: густая наваристая похлебка с мясом, темный хлеб, кисловатый слабый эль — теплый. Ели молча, но я чувствовала на себе взгляд хозяина. Единственный глаз не сводил с нас, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство.

Когда тарелки опустели, Каллан поднялся и подошел к стойке. Рилет сделала знак оставаться на месте, и я послушно замерла, делая вид, что допиваю эль, но слушала обрывки фраз:

— Так грамота нужна…

— А если через шахты?..

— Так это собственность лордов…

— Значит… — внезапно я поняла, что все в трактире затихли, также как и я, прислушиваясь к разговору. — Скажи, хозяин, — голос Каллана звучал негромко, вкрадчиво, — где найти начальника шахты Торна?

Хозяин, протиравший кружку грязной тряпкой, замер. Палец, скрюченный, с распухшим суставом, застыл на краю столешницы.

— Грогана вам, стало быть, надо? — спросил он, не глядя на Каллана. — Угрюмый мужик. Но если дело касается квоты — готов на все. Хуже тварей, что снизу лезут, для него только одно — невыполненный план.

— Сведи нас с ним, — Каллан положил на стойку еще одну монету.

Хозяин посмотрел на золото, потом на Каллана. В единственном глазу, мутном и водянистом, мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Бешеные вы, господа хорошие, — прошептал он. — Неужели хотите проходку получить за чистку шахты?

— Нам не нужны ползуны, — перебила Рилет, подходя к стойке. — Нам нужен проход. Дорога на запад. Но если это вариант…

Хозяин перевел взгляд на нее, потом снова на Каллана. Думал долго, скребя ногтем по деревянной столешнице. Наконец кивнул:

— Гроган сейчас в штреке, у главного ствола. Вернется утром, я вас сразу к нему и отведу.

Каллан медленно кивнул трактирщику, взял ключ от комнаты и пошел вперед. Мы следом — комната оказалась на первом этаже, сразу за стойкой. Рилет, бросив вещи в углу, сразу устроилась на лавке, привалившись к стене. Каллан, как всегда, выбрал место у входа, откуда просматривались и дверь, и окна. Я сидела у стола, сжимая кружку с теплым, почти остывшим элем, и смотрела, как по мутной поверхности бегут блики от единственного масляного светильника. Тот самый холод, что чувствовала после оврага, после Капитула, после всего пережитого, снова поднимался откуда-то из глубины, заполняя грудь, легкие, каждую клеточку. Завтра предстояло спуститься в черную дыру, туда, где, по словам людей, водятся твари, утаскивающие в темноту.

— Ты как? — Рилет, притворявшаяся спящей, открыла один глаз.

— Нормально, — соврала я.

— Врешь, — села, потянулась, хрустнув позвонками. — Сама себя слышишь? Голос как у покойницы.

— Просто устала, — отставила кружку. — День был долгий.

— Это да, — согласилась Рилет. Помолчала, потом вдруг сказала: — Знаешь, а я ведь в шахте никогда не была. Даже не представляю, как там, под землей. Темно, наверное. И сыро. И давит.

— Давит, — голос Каллана прозвучал из полумрака. Сидел у двери, положив меч на колени, смотрел в темноту за окном. — Как будто весь мир на плечи навалился. Воздуха нет, только пыль и запах руды. Слышишь, как земля дышит над тобой. И знаешь: если что-то пойдет не так, ты там и останешься. Навсегда.

Говорил спокойно, ровно, без тени страха или бравады. Просто описывал то, что знал. И от этой спокойной обыденности становилось еще страшнее.

Рилет, почувствовав настроение, не стала продолжать. Только вздохнула, завернулась в плащ и пробормотала:

— Ладно, спите. Завтра рано вставать. И да хранят нас все боги, какие есть.

Я легла, положив под голову свернутый плащ. Каллан остался сидеть у двери, и свет масляного светильника, падая на лицо, делал его похожим на каменное изваяние. Но я знала: он не спит. И это знание, странное, почти интимное, грело лучше любого одеяла. Закрыла глаза и попыталась представить, что ждет там, внизу. Но вместо темноты и сырости, вместо бронированных жуков и черной пыли видела только его лицо.