Глава 13.3

Тишина после первой схватки оказалась обманчивой. Я знала это, чувствовала каждой клеткой, каждой фиброй существа, охваченного липким животным страхом. Она висела в воздухе, тяжелая, как свинец, давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Смотрела на руки. Они дрожали. Я убила. Я, криминалист из другого мира, привыкший собирать улики на местах преступлений, а не оставлять их, только что вонзила нож в живую плоть. В мягкое, незащищенное место…

Тварь была не человеком. Я повторяла это себе, как молитву, но где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, шевелился червячок сомнения. Она жила. Дышала. Чувствовала боль. Я видела это в глазах — черных, блестящих, полных тупой животной ярости, — когда она билась в предсмертной агонии, придавленная моим ножом.

— Алиса. — Голос Каллана прозвучал рядом, и я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Стоял передо мной, в свете факела лицо казалось вырезанным из черного камня: резкие тени, глубокие впадины под глазами, тонкая плотно сжатая линия губ. — Ты меня слышишь?

Кивнула, хотя звук собственного голоса застрял где-то в горле, не в силах прорваться наружу.

— Дыши, — сказал тихо, почти ласково. — Просто дыши.

Я послушалась. Сделала глубокий судорожный вдох, и воздух, спертый, пропитанный гарью и запахом разложения, обжег легкие, вызвав приступ кашля. Но это помогло. Туман в голове рассеялся, мир снова обрел очертания — четкие, пугающие, но реальные.

Они подождали, пока я начну движение, и пошли со мной. Я шла в центре, между Калланом и Рилет, чувствуя, как тело еще дрожит от пережитого ужаса.

Штрек расширялся, стены расходились в стороны, образуя большое неправильной формы пространство — естественную пещеру, расширенную и приспособленную для нужд шахты. Здесь, видимо, когда-то была основная выработка: ржавые рельсы для вагонеток уходили в темноту, крепи стояли чаще, но многие сломаны, повалены, словно по ним прошелся ураган. Пол усеивали обломки породы, куски ржавого металла, истлевшие остатки деревянных ящиков.

И запах. Он стал сильнее, гуще, почти осязаемым. Кислый, сладковатый, приторный — запах разложения, смешанный с чем-то химическим, едким, отчего першило в горле и слезились глаза. Я зажала рот рукавом, стараясь дышать реже, но запах проникал повсюду, въедался в кожу, в волосы, в самую душу.

— Гнездо близко, — прошептала Рилет.

Каллан поднял руку, приказывая остановиться. Я замерла, прислушиваясь. Тишина стояла почти абсолютная. Только капли воды падали где-то вдалеке, отсчитывая время, которого не было. Да наше дыхание — тяжелое, хриплое — возвращалось эхом от стен, многократно усиленное.

И вдруг — треск. Звук, похожий на скрежет металла по камню, такой резкий, что я вздрогнула всем телом. Шел отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя пространство, давя на барабанные перепонки, заставляя сердце биться в бешеном паническом ритме.

Из темноты начали выползать твари.

Я считала их, как в страшном сне, где время течет вязко, нехотя, а каждый удар сердца отдается болью в висках. Первый, второй, третий. Вылезали из боковых штреков, из-за обломков досок, из черных зияющих дыр в стенах, прежде незамеченных. Хитиновые тела, черные, переливающиеся маслянистым блеском в свете факелов, скользили по камням, оставляя мокрый вонючий след.

Четыре. Пять. Шесть.

Я попятилась. Нож в руке, все еще покрытый черной кровью, казался бесполезным — игрушкой, соломинкой, которой пытаются остановить лавину. Каллан и Рилет были где-то рядом: слышала дыхание, лязг меча, проклятия, но не могла разобрать, откуда именно. Тьма сгущалась, сжималась, отрезая от них, от света, от самой надежды.

— Алиса! — крик Рилет прозвучал далеко, приглушенный, словно сквозь толщу воды. — Держись!

Хотела ответить, но слова застряли в горле, превратившись в беззвучный панический шепот. Потому что они были уже здесь. Четверо жуков, крупнее тех, что убили в начале, окружили плотным нерушимым кольцом. Мандибулы щелкали, из пастей капала черная вонючая слюна, и глаза — черные, блестящие, пустые — смотрели не мигая, с тупым нечеловеческим любопытством.

Нож сжимала так, что костяшки пальцев побелели, но рукоять, влажная от пота, скользила, норовя вырваться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая быть.

Самый крупный ползун, почти вдвое больше остальных, с панцирем, покрытым глубокими шрамами и сколами, медленно, с жуткой торжественной неторопливостью, занес голову для удара. Мандибулы раздвинулись, обнажая розовую влажную пасть, усеянную рядами острых, как иглы, зубов. Я видела, как они шевелятся, как капает с них слюна, как в глубине, в черной бездонной пропасти, пульсирует что-то живое, голодное, ждущее.

Я закрыла глаза. Не от страха — от бессилия. От понимания, что это конец. Что не успею увернуться, не смогу защититься, не выдержу. Что нож, храбрость, надежда — все прах, пыль, ничто перед этой слепой, древней, всепоглощающей тьмой.

И в этот момент — треск. Но не тот, что раньше. Другой. Звук рассекаемого воздуха, свист стали, удар.

Я открыла глаза.

Каллан стоял между мной и ползуном. Меч, описав идеальную безупречную дугу, отделил голову твари от тела. Хитин треснул, как сухой лед, черная кровь брызнула на стены, на пол, на меня, и я почувствовала вкус — горький, металлический, въедающийся в язык. Голова жука, все еще щелкающая мандибулами, покатилась по камням, оставляя черный вонючий след, а тело, огромное, тяжелое, рухнуло на землю с глухим мокрым стуком, подняв тучу угольной пыли.

Рыцарь не остановился. Даже не взглянул на поверженную тварь. Меч продолжал свой танец — холодный, расчетливый, смертоносный. Каждый удар точен, каждое движение выверено, каждая секунда использована с жестокой безжалостной эффективностью. Бил в сочленения, в глаза, в узкие щели между пластинами панциря, замеченные еще в прошлой схватке. Хитин трещал, черная кровь брызгала фонтанами, и ползуны, слепые голодные порождения тьмы, отступали, теряя конечности, головы, саму способность двигаться.

Я смотрела и не могла отвести взгляд. В этом не было ничего человеческого. Не бой — казнь. Лезвие меча мелькало в свете факелов, оставляя кровавый черный след, и лицо, обычно такое сдержанное, непроницаемое, сейчас оказалось открытым, обнаженным, как рана. В глазах горел огонь. Не ледяной, как всегда. Живой. Жаркий. Безумный.

В уголке левого глаза защипало, и я почувствовала слезу. В Лунной империи тоже был тот, кто готов был защитить меня. Тот, кто в конце концов погиб от рук собственного брата. По моей вине…

Тень скрюченного дракона — того существа, что жило в рыцаре. Я увидела мельком, но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар. В этот раз тень стала видна даже без Осколка. Она висела за спиной Каллана, изможденная, скорбная, с расправленными крыльями и горящими глазами. Древняя, страдающая, голодная. Смотрела на битву, и во взгляде читалось нечто большее, чем простое удовлетворение. Предвкушение.

Но сейчас нельзя было об этом думать. Нельзя. Потому что двое жуков, обойдя Каллана с фланга, снова приближались. Глаза — черные, блестящие, пустые — смотрели на меня, и в той пустоте читалась смерть.

Страх отступил. Где-то глубоко внутри, там, где кончается разум и начинается инстинкт, щелкнул невидимый переключатель. Я перестала быть Алисой, криминалистом из Питера, испуганной девушкой, затерянной в чужой реальности, той, кого сначала использовал, а потом почти убил Дамиэн Кровавый Цветок. Стала чем-то другим. Тем, кто сама убивает, чтобы выжить. Я услышала, как заскрежетали собственные зубы.

Первый жук, ослепленный факелом, выставленным вперед, как щит, замешкался на долю секунды. Этого хватило. Я нырнула под удар мандибул, чувствуя, как острые, как бритва, края проходят в сантиметре от лица, и вонзила нож в глазницу. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, и я почувствовала, как тварь забилась, завыла, пытаясь вырваться. Но я не отпускала. Давила, крутила, вгоняла нож глубже, пока он не вошел по самую рукоять.

Тварь рухнула, увлекая за собой. Я упала на нее, чувствуя, как черная вонючая кровь заливает руки, лицо, грудь, въедается в кожу, в волосы, в самую душу. Но я не думала об этом. Уже вставала, выдергивая нож из мертвой плоти, готовая к следующей атаке.

Второй жук, поняв, что легкая добыча оказалась не такой уж легкой, замешкался. Топтался на месте, щелкая мандибулами, и в черных пустых глазах вдруг увидела не то, чего ожидала. Не страх — твари не умели бояться. Осторожность. Неуверенность.

Рядом промелькнул меч: короткий резкий удар в основание головы — и еще одна тварь рухнула замертво. Выпад в бок — и третья потеряла лапу, заливаясь черной кровью, заваливаясь набок. Лезвие меча Каллана, сверкнув в свете факелов, вошло в щель между панцирными пластинами, вскрывая хитин, как консервную банку. Тварь взвыла, забилась, но он уже выдернул клинок и двинулся дальше, оставляя за собой кровавый черный след.

Я не оставалась в стороне. Вспоминала знания. Анатомию насекомых, изученную когда-то в университете, на лекциях по энтомологии, казавшихся тогда такими далекими, ненужными. Строение хитина, расположение нервных узлов, уязвимые места. Монстр, круживший передо мной, выбирая момент для атаки, подставил бок, и я не упустила шанса. Нож вошел в сочленение между грудным и брюшным сегментом — туда, где заканчивался панцирь и начиналось мягкое незащищенное брюхо. Ползун взвизгнул, дернулся, пытаясь развернуться, но я уже отступила, уходя из-под удара мандибул. Кровь хлестала из раны, заливая пол, и жук, теряя силы, медленно оседал на камни.

Я перевела дыхание и огляделась.

Рилет билась с двумя, отступая к большому сталактиту, используя его как укрытие. Быстра и хитра, как кошка, ножи мелькали в свете факелов, нанося короткие точные удары. Один из жуков, ослепленный болью, налетел на деревянную стойку, и та, просев, рухнула, подняв тучу угольной пыли. Рилет, не теряя времени, вскочила на обломки и с разворота вонзила нож в незащищенное брюхо, с хрустом вскрывая хитин.

— Я их тут придержу! — крикнула, и в голосе, несмотря на усталость, слышался тот самый знакомый азарт. — Разбирайся со своими!

Я кивнула, хотя вряд ли она увидела. Потому что новый жук, самый крупный из оставшихся, выползал из темноты, преграждая путь к Каллану.

Огромный. Панцирь, черный, переливающийся маслянистым блеском, покрывали глубокие шрамы и сколы — следы старых битв, пережитых, из которых вышел победителем. Мандибулы, огромные, как кузнечные клещи, щелкали, смыкаясь и размыкаясь, и из пасти, розовой, влажной, капала черная вонючая слюна, оставляя на камнях дымящиеся шипящие лужи.

Смотрел на меня. Я чувствовала взгляд — тяжелый, давящий, и в нем не было той тупой животной пустоты, что я видела в глазах других ползунов. В нем было иное. Понимание. Злоба. Желание убивать.

Я отступила на шаг, и жук двинулся следом, переставляя мощные сочлененные лапы с пугающей, почти грациозной легкостью. Чувствовала, как земля дрожит под тяжестью, как воздух, наполненный запахом разложения и смерти, сгущается, становится вязким, почти осязаемым.

— Каллан! — крикнула и, сбив дыхание, закашлялась, давясь собственной слюной.

Но он не мог прийти. Я видела: рубился с двумя жуками, зажавшими в углу, не давая вырваться. Меч мелькал, оставляя кровавые следы, но твари, казалось, не убывали. Лезли из темноты, снова и снова, и силы даже его, казалось, были на пределе.

Я осталась одна. Здоровяк занес голову для удара. Мандибулы раздвинулись, обнажая розовую влажную пасть, и там, в глубине, виднелись острые, как иглы, зубы, готовые размолоть кости, пережевать плоть, превратить в ничто.

И в этот момент инстинктивно выставила перед собой Осколок — пальцы, скользкие от крови, нырнули в карман и сжали гладкую холодную поверхность. Я видела его, этого жука, этого монстра, эту смерть, стоявшую передо мной. И увидела ту самую брешь, то уязвимое место, которое искала. Небольшая трещина между передними лапами. Я бросилась вперед, вонзая нож туда, где пульсировала тьма, где билось черное вонючее сердце. Лезвие вошло легко, почти без сопротивления, и я чувствовала, как оно рвет, режет, уничтожает.

Монстр дернулся в последний раз, мандибулы щелкнули, смыкаясь в сантиметре от лица, и замерли. Навсегда.

Я стояла, опираясь на тушу, тяжело дыша. Нож, выпавший из ослабевших пальцев, валялся на земле, покрытый слизью и осколками хитина. Смотрела на ладони, на черноту, въедающуюся в кожу, в поры, в самую душу, и не могла пошевелиться.

В штреке воцарилась тишина. Настоящая. Глубокая. Мертвая. Только тяжелое дыхание, наше, человеческое, да шипение умирающих тварей, бившихся в предсмертной агонии и затихавших один за другим.

Я подняла голову. Каллан стоял в центре, прислонившись спиной к стене, лицо, освещенное догорающим факелом, бледное, изможденное. Доспехи исцарапаны, на плаще — въевшаяся угольная пыль и черная густая кровь жуков. Меч, опущенный к земле, покрывал слой черной слизи, и с лезвия медленно, тяжело капала кровь.

Рыцарь посмотрел на меня. И в глазах, обычно ледяных, пустых, сейчас я увидела то, отчего сердце пропустило удар. Не благодарность. Не облегчение. Что-то большее. То, чему не смела дать имя.

— Справились, — сказал, и голос прозвучал хрипло, срывающеся, но в нем слышалась та самая непоколебимая уверенность, что вела весь этот путь.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Рилет, тяжело дыша, прислонилась к стене рядом. Лицо в копоти и черной крови, но глаза сияли, на губах играла та самая хитрая азартная усмешка.

— Ну и драка! — выдохнула, отряхивая плащ от черной слизи. — Это был лучший бой в моей жизни, определенно. Я так считаю!

Посмотрела на Каллана, и во взгляде, обычно насмешливом, сейчас читалось иное. Уважение. Настоящее, заслуженное, выстраданное.

— Рыцарь, — голос стал серьезным, без тени обычного ерничества. — Вы — машина. Я такого в жизни не видела. Вы почти в одиночку покрошили всех тут, пока мы с Алисой парочку поцарапали.

Каллан не ответил. Вытирал край меча об панцирь поверженного монстра, движения медленные, почти сонные, словно тоже был на пределе. Но в глазах, когда поднял на меня, я увидела улыбку. Не ту ледяную, кривую, что раньше. Настоящую. Тихую. Усталую.

— Ну прям уж поцарапали, — возразила я.

— Я держал обстановку на контроле, — ответил он. — Если бы ситуация стала реально тяжелой, я бы вас вытащил. Я же поклялся.

Я стояла, сжимая в руке Осколок, и смотрела на них. На Каллана, спасшего обеим жизнь, просто взяв на себя большую часть монстров. На Рилет, драющуюся бок о бок, не думая о себе. Думала о том, что мы выжили и справились. Вместе.

Перевела взгляд на тела поверженных тварей. Тринадцать. Плюс те, что добили в начале. Итого шестнадцать. Мы прошли через черную вонючую утробу земли, через смерть и кровь, и вышли живыми.

— Гнездо уничтожено, — сказал Каллан, и в голосе наконец появилась та самая человеческая нотка облегчения. Он отлепился от стены и, освещая факелом путь, двинулся по пещере, давя яйца, аккуратно расставленные по углам. — Теперь возвращаемся.

Я кивнула, чувствуя, как дрожат колени, ноет каждая мышца, горит лицо, покрытое кровью и копотью.