Сквозь безумие. Глава 14.1

Застава осталась позади — серая, неприветливая, но, по крайней мере, безразличная. Стражники в мятых кирасах, зевая и крестясь, едва взглянули на грамоту, подписанную Гроганом. Имя одного из бригадиров Черной страны, казалось, обладало магической силой — или, что вернее, вызывало смертную скуку. Никто не хотел связываться с делами угольных шахт, с их вечной грязью, кровью и вонью. Нас пропустили, даже не обыскав, и Рилет потом отпустила едкую шутку про то, что разит от нас ползуньей кровью за версту, и это лучший пропуск. Каллан, как всегда, промолчал, но я видела, как на мгновение дрогнул уголок его губ.

Два, а может, и три часа миновало с того момента. Время здесь, на Западном тракте, вдали от толп людей и их суеты, текло иначе — не минутами, а ударами сердца, порывами ветра, скрипом новых сапог. Я старалась сосредоточиться на этом скрипе: громком, навязчивом, но в нем заключалась хоть какая-то реальность — осязаемая, приземленная. Кожа, пусть грубая, пахла дегтем и надежностью, и это отвлекало.

Отвлекало от спины, маячившей впереди. Каллан шел первым, задавая темп — не быстро, не медленно, с той выверенной, механической точностью, какая была свойственна каждому его движению. Но сегодня в ней чудилось нечто неестественное. Спина прямая, как древко копья, плечи расправлены, однако скованны, будто на них лежал неподъемный груз, а не плащ с доспехами. Он ни разу не обернулся. Я заметила, как поспешно он вырвал пальцы из моей ладони, когда мы подходили к стражникам заставы, и после, на тракте, он вновь отстранился. Очередной мой проигрыш… Внутри, под ложечкой, поселился холодный сосущий комок, не имевший ничего общего с голодом или усталостью, — гремучая смесь из стыда, растерянности и глухого, бессильного раздражения на саму себя.

Зачем? Зачем я это сделала?

Воспоминание о шахте накатывало волнами: удушливый запах метана, блеск чёрного хитина, дрожь в руках после убийства… а потом этот поцелуй. Я помнила его кожей, губами, всем телом, которое тогда действовало само, наплевав на доводы рассудка; помнила вкус копоти и крови на его жёстких, неподвижных от неожиданности губах; помнила, как рука в тяжёлой перчатке легла на талию, прижимая крепче, — единственное движение, позволившее счесть его за ответ. И взгляд — оторопелый, почти испуганный.

Сейчас, когда эйфория от дерзкого решения схлынула, поступок казался безумием. Припадком. Чем-то, что я, криминалист, привыкшая анализировать мотивы, не могла объяснить даже себе. То не было ни расчётом, ни благодарностью, а чистым, незамутнённым адреналином — инстинктом, вырвавшимся из клетки, куда я загнала себя после предательства Дамиэна. Я хотела жить, хотела чувствовать и выбрала для этого самый неподходящий объект.

Теперь он не смотрел на меня. Вежливое, непроницаемое игнорирование сделалось хуже любой брани, а я ощущала себя преступницей, сломавшей нечто важное. И самое ужасное — не знала, как это починить. Да и нужно ли? Может, так лучше? Безопаснее?

Тишину разбавлял только свист Рилет. Она шла в арьергарде, ведя Гнидку в поводу, и насвистывала свой бесконечный бродяжий мотивчик, но сегодня он звучал фальшиво — мелодия срывалась, петляла, соскальзывала с нот, как нога скользит по мокрой глине, и это нервировало больше, чем если бы она молчала. Гнидка тоже чувствовала неладное: то и дело всхрапывала, мотала головой, натягивала повод.

Пейзаж вокруг менялся незаметно, исподволь, но, оглянувшись в очередной раз, я поняла: Чёрная страна осталась в прошлом. Закончились бесконечные серые холмы, изрытые оспинами шахт, исчезли чёрные маслянистые конусы терриконов, давившие на горизонт, как могильные курганы забытого народа. Воздух, всё ещё тяжёлый после болот, сделался прозрачнее и холоднее, а ветер, дувший в спину, принёс с собой запах камня и дикого вереска.

Теперь по обе стороны от тракта поднимались скалы — сначала небольшие, причудливо изрезанные ветром и временем останцы, похожие на окаменевших стражей, но чем дальше мы забирались по серпантину, тем выше, суровее и монолитнее становились каменные стены. Тракт, до этого широкий и пыльный, сузился до извилистой ленты, зажатой между нависающими утёсами. Слева, на высоте человеческого роста, породу прорезала сеть глубоких чёрных трещин — идеальное убежище для змей или чего похуже, — а справа дорога обрывалась крутым осыпающимся склоном в глубокую расщелину, со дна которой доносился слабый леденящий шум невидимого потока.

Солнце, ещё час назад пытавшееся пробиться сквозь облака, окончательно скрылось за ровной непроницаемой пеленой, и свет сделался плоским, серым, лишённым теней, превращая мир в подобие старинной размытой фотографии. Ветер усилился — холодный, пронизывающий, он уже не просто дул в спину, а завывал в скальных расщелинах, играя с ними, как с трубами гигантского орга́на. Унылая, тревожная музыка этого места пробирала до самых костей, и я, зябко поведя плечами, пожалела, что не взяла у Рилет запасную накидку. Мысли о Каллане отступили на второй план, вытесненные смутным, безотчётным беспокойством.

Дорога сделала крутой поворот, огибая особенно массивный скальный выступ, похожий на голову нахохлившегося грифа, и Гнидка тут же захрапела, забила копытами, мотая головой так, что поводья натянулись струной. Рилет, чуть не упав, упёрлась каблуками в дорожную пыль, наматывая кожаные петли на кулак.

— Тихо! Тихо, дуреха! — шикнула она, но голос предательски дрогнул.

Каллан резко вскинул левую руку в останавливающем жесте, и я замерла на месте — сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Он стоял на самом изломе серпантина, фигура чётко вырисовывалась на фоне серого безжизненного неба, а плащ с ящерицей хлестал по ногам от резких порывов ветра. Мгновение, показавшееся вечностью, рыцарь просто смотрел вперёд, а потом я почувствовала запах.

Ветер, дувший до того хаотично, сменил направление, словно сама судьба решила ткнуть нас носом в реальность. Это был запах сладковатой, приторной падали, уже начавшей разлагаться на холодном воздухе, — смесь горелого дерева и чего-то кислого, отдалённо напоминающего свернувшуюся кровь. Запах смерти. Тот самый, что я знала слишком хорошо, чтобы ошибиться, и что преследовал меня практически каждый день с тех пор, как я переместилась в этот мир.

Каллан шагнул вперёд, и я, повинуясь болезненному профессиональному любопытству, двинулась следом. Он не останавливал — молчаливое разрешение.

Картина, открывшаяся за поворотом, развернулась перед нами во всей своей беспощадной полноте. Тракт здесь неожиданно расширялся, образуя небольшую естественную площадку, стиснутую скалами с двух сторон, и всё это пространство оказалось завалено обломками. Три повозки — вернее, то, что от них осталось, — были не просто опрокинуты: их разнесли на куски с какой-то звериной, нечеловеческой силой. Деревянные борта, толстые, окованные железом, расщеплены в щепу, будто по ним прошёлся гигантский топор; колёса валялись отдельно, со сломанными спицами; обрывки промасленной парусины, служившей тентами, трепетали на ветру, как траурные флаги.

Земля была усыпана вещами: тюки с одеждой распотрошены, содержимое размётано по камням; мешки с мукой и зерном прорваны, и белая пыль смешалась с грязью да тёмными маслянистыми пятнами, которые я инстинктивно старалась обходить. Угли кострища ещё дымились — слабая сизая струйка, прибиваемая ветром к земле. Караван разгромили не сегодня: может, вчера вечером или ночью. Тишина. Абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь свистом ветра и хриплым карканьем. Вороны. Десятки воронов — чёрные жирные тени облепили скалы вокруг, расселись на обломках телег, хрипло переругиваясь, как завсегдатаи в дешёвой таверне, и не обращали на нас внимания, занятые пиром.

Рилет, справившись с лошадью, подошла ближе и встала рядом. Я слышала её шумное частое дыхание, чувствовала запах лошадиного пота и страха.

Первое, что бросилось в глаза, — отсутствие трупов. Сладковатый запах разложения плыл над площадкой, но самих тел не было ни одного. То ли утащили, то ли… Я отогнала эту мысль. Кровь, уже засохшая, почерневшая, покрывала землю и обломки щедрыми неаккуратными мазками, словно кисть безумного художника хлестала по холсту, однако распределялась она неравномерно: какие-то участки оставались почти чистыми, тогда как другие пропитались насквозь.

— Стойте здесь, — голос Каллана прозвучал глухо, лишённый интонаций. — Я осмотрюсь.

— Я с тобой, — слова вырвались сами.

Он обернулся. Взгляд ледяных глаз оставался колючим, оценивающим, но без враждебности. Спустя несколько секунд я практически увидела в них, как рыцарь сдаётся.

— Там может быть опасно.

— Знаю, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя выходило, кажется, не очень. — Но я смогу прочитать следы лучше. Понимаешь? Я этому училась — видеть то, чего не видят другие. Мои навыки могут помочь.

Долгая, тягучая пауза. Мне казалось, я слышу, как работают его мысли: как взвешивает все «за» и «против», как борются в нём долг защиты и рациональность солдата. Наконец он коротко, резко кивнул. Компромисс — помощь принята, но его это, похоже, совсем не радует.

Мы двинулись в хаос вдвоём. Я шла чуть позади, внимательно глядя под ноги, стараясь не наступать на пятна крови и разбросанные вещи.

Подошва нового сапога хрустнула по россыпи тусклых монет — медяки, серебро, несколько золотых кругляшков. Они валялись прямо на земле, в луже загустевшей крови, и никто не потрудился их поднять. Я нахмурилась: это было неправильно, дико, шло вразрез со всей логикой выживания в этом мире. Бандиты всегда забирают золото — а золото здесь власть, еда, жизнь. Оставить его означало проявить непроходимую тупость.

Каллан, присевший на корточки у одной из перевёрнутых телег, тоже это заметил. Левой рукой в перчатке он ощупывал рваные раны на деревянном борту — глубокие, со следами запёкшейся крови. Я подошла ближе. Раны действительно выглядели странно: три параллельные борозды, глубоко процарапавшие дерево, словно зверь, обладающий невероятной силой, провёл когтями, но концы их были рваными, расширяющимися, будто когти, выдираясь из плоти дерева, проворачивались. Я видела следы медвежьих когтей, волчьих клыков, однако здесь присутствовало и что-то иное — более грубое, более жестокое. Слишком глубокое для обычного зверя. Скорее уж для механизма, лезвия на шарнирах.

Перевела взгляд на край платформы. Вороны, раздражённые нашим присутствием, взлетели особенно густой крикливой тучей, открыв то, что терзали. Человеческая рука — женская, судя по тонким пальцам, с обрывком грязного кружева на запястье — лежала отдельно от тела, у самого края пропасти, словно указывая в бездну. Я сглотнула подступившую к горлу желчь и отвела взгляд.

В этот момент Каллан издал короткое хриплое восклицание. Я резко обернулась. Он стоял вполоборота, и в правой руке была зажата стрела — он выдернул её из борта телеги, из самой сердцевины, куда она вошла почти на треть древка.

Стрела оказалась не разбойничьей: слишком прямая, слишком ровная и качественная. Оперение — гусиное белое перо — аккуратно подрезано профессиональной рукой, а черенок, там, где его не заливала запёкшаяся кровь, выкрашен в тусклый серо-стальной цвет. Армейский стандарт. Я видела такие, когда мы проходили мимо тира в Карн-Думе, направляясь в Капитул.

Каллан смотрел на стрелу, и лицо его окаменело — желваки на скулах заходили ходуном злее, чем в бою с ползунами, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике. Я переводила взгляд со стрелы на его лицо, и в голове, как фрагменты мозаики, со щелчком вставали на место детали.

Бойня. Слишком глубокие, рваные раны, непохожие на простые звериные, хотя звериное здесь тоже присутствовало. Ценный груз нетронут, монеты рассыпаны по грязи. Тварей в этих краях боялись все — купцы, возницы, бродяги, — но, напади хищники, они рвали бы плоть, утаскивали добычу, а не вырезали стрелами тех, кто пытался спрятаться за бортами телег, и не заметали бы следов. Здесь орудовал не просто какой-то монстр. Здесь, после того как твари сделали своё дело или были спущены, прошёл человек — расчётливый, хладнокровный. Он не грабил. Магия? Нет, в Авалории, где колдовство вне закона, армейская стрела в борту разбитого купеческого каравана означает только одно — зачистку.

Каллан молча, с каким-то ожесточением отшвырнул стрелу подальше, словно прятал улику, словно даже вид этого оперения был для него личным оскорблением.

Я обхватила себя руками. Холод пробирал до костей, теперь уже совсем не от ветра. Мы стояли посреди бойни, и вопрос, родившийся во мне, был глупым и наивным, однако я должна была его задать.

— Это нормально? — слова прозвучали глухо, почти шёпотом. — Для главного тракта? Такое… зверство?

Он не обернулся — смотрел в тёмную щель среди скал, откуда, вероятно, и пришла беда.

— Последние полгода — да, — ответил сквозь зубы, и голос звучал безжизненно, как ветер в камнях. — Твари бесятся. Нападают стаями там, где раньше боялись носа показать, — на караваны, на патрули, на деревни у тракта.

— Почему? — я задала вопрос, хотя уже боялась услышать ответ.

— Запрещённые магические ковены, — он наконец повернулся, и в ледяных глазах стояла не пустота, а та же усталая, въевшаяся ненависть, что и тогда, в Капитуле. — Идиоты, возомнившие себя богами. Проводят свои дикие ритуалы, пытаются колдовать, не понимая последствий, тратят магическую силу окружающего мира без обучения, словно крестьянин с деревянной палкой пытается отлупить рыцаря в полном латном доспехе. А в ответ на неумелые заклятия просыпается древняя тьма — старые гнёзда, что спали веками, вскрываются. Твари чуют всё это и сходят с ума от боли, желания, черт знает чего ещё… — Он помолчал, и желваки на скулах дрогнули вновь. — Это всё очень научно и доходчиво, наверняка, смог бы объяснить Нилрем.

Он замолчал, собираясь с духом, и следующую фразу выдавил с отвращением:

— Король в ярости. Он ужесточает законы. Мой орден… и многие другие постоянно получают всё новые приказы на зачистки. Любой, кого заподозрят в связи с ковенами…

Он не закончил. Да и не нужно было — я вспомнила виселицы на площади в Карн-Думе.

Сзади послышались шаги. Рилет, осторожно ведя Гнидку, обошла лужу запёкшейся крови и приблизилась к нам. Её лицо, обычно такое насмешливое, сейчас сделалось мрачнее тучи — она слышала слова Каллана.

— Ну да, ну да, — проворчала она, и в голосе не осталось ни капли всегдашней бравады, только глухое, бессильное раздражение. — Конечно, виноваты маги. Как всегда. Его Величество Арториус лишь бы всех под одну гребёнку. Заперли, запретили, застращали. А тварям-то плевать, маг ты, крестьянин или рыцарь в сияющих доспехах. У них на всех одна инструкция: догнать, убить, сожрать. Я так считаю.

Она сплюнула на землю — жест, выражавший всё её мнение о королевской политике. Каллан ничего не ответил, только ещё сильнее сдвинул брови.

Я смотрела то на него, то на неё, то на этот чудовищный пейзаж. Инквизиция. Ковены. Твари. И армия, заметающая следы, зачищающая магов или просто свидетелей, как какой-то карательный отряд. В Авалории даже у чудовищ, казалось, имелись хозяева — или, по крайней мере, те, кто умело пользовался их бешенством. Эта страна была ужасающе жестока — не просто к таким, как я, чужакам, случайно попавшим в её жернова, но ко всем: к коренным жителям, к торговцам, к рыцарям, к тем несчастным, чья рука теперь сиротливо указывала в пропасть. И горькая, разительная мысль обожгла сознание: в Лунной Империи, при всей её удушающей, пропитанной магией атмосфере, при интригах и убийствах, не было такого… такого повсеместного, узаконенного, тотального отчаяния. Там колдовство, пусть и опасное, являлось частью мира, тканью окружающего бытия, а здесь оно стало запретным плодом, за который карали страшнее, чем за убийство. И от этого сама реальность, казалось, сошла с ума и истекала кровью.

Каллан резким, рубящим движением поправил перевязь меча. Момент задумчивости прошёл, сменившись ледяной командирской собранностью.

— Уходим, — приказал он тоном, не терпящим возражений. — Немедленно. Смотреть тут больше не на что. Оставлять всё как есть — скверно, но останавливаться здесь, чтобы разгребать, — самоубийство. Ночью тут будут охотиться все, кого привлёк запах крови. Двигаемся.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, вверх по серпантину, туда, где тракт снова нырял в узкую каменную щель. Рилет, что-то бормоча себе под нос и успокаивающе поглаживая недовольную Гнидку, потянула лошадь за собой.

Я задержалась лишь на мгновение — бросила последний взгляд на груду истерзанного дерева, на чёрных воронов, на тусклый блеск никому не нужного золота в луже чёрной крови. Тяжёлое, липкое чувство накрыло с головой. Мы прошли через огонь и шахты и выбрались, но этот тракт, эта дорога к столице, к Турниру, к спасению, была вымощена не камнем, а костями.