Глава 14.2

Мы шли, не останавливаясь. Не знаю, сколько времени минуло с того момента, как покинули место побоища, — может, час, может, два. Чувство времени притупилось, смазалось, как мокрый рисунок углём: мерный, тяжёлый ритм шагов Каллана впереди, собственное дыхание, застревающее где-то в горле, и безмолвный, липкий ужас от увиденного — всё смешалось в единый изматывающий поток. Серпантин петлял, забираясь всё выше, в самое сердце скалистого лабиринта, и каменные стены по бокам смыкались всё теснее, пока не превратились в настоящее ущелье, где небо над головой казалось узкой неровной полосой грязно-серого шёлка.

А потом эта полоса начала стремительно темнеть. Сначала я списала перемену на приближающийся вечер, но тьма наступала слишком быстро, с неестественной, удушающей стремительностью, — словно кто-то гигантский, невидимый заливал небо чернилами, размазывая их тяжёлой мохнатой кистью. Свет померк не за часы, а за минуты: из серого мир стал свинцовым, потом сизым, и тогда ударил первый порыв ветра.

Это был не тот ветер, что гулял по тракту раньше, — холодный и назойливый. Нет, в ущелье влетел настоящий удар, шквал, пронёсшийся по каменному коридору с диким, торжествующим воем. Он нёс с собой пыль, мелкие камни и сорванные где-то наверху ветки. Я инстинктивно пригнулась, закрывая лицо рукой. Сзади дико, пронзительно заржала Гнидка — обернувшись, я увидела, как лошадь встала на дыбы, бешено вращая глазами, а Рилет повисла на поводьях всем телом, почти отрываясь от земли. Её искажённое усилием лицо побледнело, и из потока отборной брани, которым она пыталась утихомирить животину, я не могла разобрать ни слова.

— Держи её! — крикнула я, понимая всю глупость этого совета.

Рилет бросила на меня яростный взгляд, полный бессильной злобы, но ответить не успела: по лицу, по рукам, по капюшону плаща забарабанили первые капли. Не просто капли — ледяные, острые, как мелкая дробь, гвозди небесные. Они били с такой силой, что кожа мгновенно занемела и покраснела, а через секунду одиночные удары превратились в сплошную ревущую стену — ливень обрушился на ущелье, как водопад.

Это не походило на обычный дождь — скорее на физическое давление. Воздух исчез, уступив место ледяной колючей воде, забивавшей ноздри и рот; видимость упала до нескольких шагов, и мир превратился в хаос из серых размытых теней и оглушительного шума. Грохот воды, бьющей по камням, вой ветра в скальных расщелинах, раскаты грома, прокатывающиеся по ущелью, как камнепад, — всё слилось в единую чудовищную какофонию, давившую на барабанные перепонки и проникавшую в самую душу.

Я физически ощущала давление стихии — будто само небо ополчилось на нас, решив раздавить, смыть с лица земли, как надоедливых насекомых. Паника, до этого тлевшая внутри, начала разгораться ярким слепящим пламенем. Холод пробирал до костей, зубы выбивали дробь, и в этом мраке и грохоте я почувствовала себя бесконечно маленькой, уязвимой.

— Сюда! — рёв Каллана перекрыл шум ливня.

Он стоял в нескольких шагах впереди, вскинув руку и указывая куда-то вправо, в сплошную серую пелену. Я не видела, куда именно, — только успела заметить, как Рилет, не тратя времени на слова, резко дёрнула повод и, понукая насмерть перепуганную лошадь, бросилась в указанном направлении, прямиком в стену из спутанных мокрых кустов, что росла у подножия скалы.

Я побежала следом. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины; ноги скользили по раскисшей, превратившейся в жидкое месиво земле. Один неверный шаг — и я поскользнулась на мокром корне, взмахнув руками.

Падения не случилось. Железная хватка сомкнулась на предплечье, и Каллан поймал меня в последний момент, рывком поставив на ноги. Его пальцы даже сквозь мокрую перчатку обжигали силой и каким-то отчаянным, злым теплом. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга: я видела капли дождя, стекающие по жёстким скулам, по тонкому шраму на губе, по плотно сжатой линии рта, а в ледяных глазах, в самой их глубине, полыхнул не гнев, не раздражение, а что-то иное — дикая, сосредоточенная решимость, смешанная с… тревогой? За меня?

Он не сказал ни слова — просто потянул за собой, заставляя бежать дальше, и я, спотыкаясь, побежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле уже не от страха перед грозой, а от этого короткого, почти грубого прикосновения.

Мы продирались сквозь мокрый лес, ломая кусты, даже не пытаясь найти тропу, потому что никакой тропы здесь не было. Сколько минуло — десять минут, двадцать? Казалось, одежда на мне полностью состоит из воды… Наконец Рилет, ушедшая вперёд, издала торжествующий, срывающийся крик:

— Сюда! Вижу просвет! Стены! Каменные стены!

Я подняла голову, отплёвываясь от воды. Впереди, за пеленой ливня, действительно угадывались очертания чего-то массивного, рукотворного, непохожего на скальную породу, — высокие стены, сложенные из огромных, грубо отёсанных серых блоков, густо поросших мхом. Они казались частью скалы, почти сливались с ней, но геометрия оставалась слишком правильной.

Мы вырвались из леса на открытое пространство. Это был храм — вернее, то, что от него осталось: огромное прямоугольное помещение, лишённое крыши, где тяжёлое свинцовое небо служило теперь единственным куполом, а дождь беспрепятственно низвергался внутрь, заливая каменный пол, по которому мы бежали, как по руслу мелкой реки.

Гул стоял неописуемый: капли, падая с высоты в пустой каменный колодец, создавали оглушительный, многократно усиленный эхом шум, похожий на рёв водопада. Мох на стенах дрожал и колыхался под потоками воды, а в центре, там, где когда-то, должно быть, находился алтарь, зиял огромный неровный провал, заполненный чернотой, — словно отсюда вырвали само сердце этого места.

Рилет, не теряя ни секунды, уже затаскивала упирающуюся, всхрапывающую Гнидку под единственный уцелевший фрагмент крыши в дальнем конце храма — массивный, потрескавшийся свод нависал над заваленным углом, создавая подобие сухого островка в царстве воды. Мы с Калланом бросились следом.

Оказавшись под защитой старого камня, я прислонилась спиной к холодной, но сухой стене и тяжело дышала. С одежды ручьями стекала вода, сердце колотилось как бешеное. Вокруг стоял полумрак, рассеиваемый лишь вспышками молний, которые на мгновение заливали руины мертвенно-белым, резким светом, выхватывая из темноты то остатки разбитых колонн, то груды камня, то наши измученные, мокрые лица.

Каллан стряхнул воду с плаща резким, злым движением. Он стоял вполоборота, вглядываясь в центральный проход, где дождь хлестал с неослабевающей силой, и в свете очередной молнии его профиль, острый и застывший, казался вырезанным из того же серого камня, что и эти стены.

— Это храм Культа Ведьм, — произнёс глухо, почти нехотя.

Слова упали в пространство, как камни в глубокую воду.

— Они здесь прятались, — продолжил он, не оборачиваясь. — Поклонялись какой-то древней женской сущности. Помогали крестьянам с заговорами на урожай, лечили скотину. Легенды говорят, могли дождь вызвать или отогнать град, ну и прочие заклятья… бытовые.

Он замолчал, и в наступившей паузе гром прогремел особенно близко — так, что стены, казалось, содрогнулись до самого основания. Рилет, до того молча успокаивавшая лошадь, резко выпрямилась. Мокрые волосы облепили лицо, делая его острым и злым, как у хищной птицы, а глаза в полумраке горели нехорошим огнём.

— Знахарки, — её голос прозвучал как удар хлыста. — Это были знахарки. Не «ведьмы»!

Она буквально выплюнула это слово в спину Каллана, и я вздрогнула от неожиданной ярости.

— Прекрати называть их этим словом! Слышишь? Ты вообще понимаешь разницу? Они же просто…

Каллан медленно обернулся. Лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как напряглась челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край плаща.

— Я, может, и не местная, — Рилет шагнула вперёд, и каждое слово выбивало искры, как молот по наковальне, — но прекрасно знаю, что за политику проводило ваше королевство. Я читала старые записи. Говорила с теми, кто выжил. Это были просто женщины, которые знали, какую траву приложить к ране, чтобы не случилось заражения, и какое заклятье сказать, чтобы корова отелилась. Они не приносили жертв и не заключали сделок с демонами — они просто колдовали, как кто угодно в любой «цивилизованной» стране!

Она ударила кулаком по стене — звук получился глухой, смазанный, но отчаянный.

— Ваш король объявил их вне закона только потому, что они не вписывались в его новый «порядок»!

Каллан молчал. Гром грохотал где-то вдалеке, но тишина между ними стояла оглушительнее. Я видела, как на его скулах заходили желваки. Он не спорил, не оправдывался — просто стоял и принимал эти удары, и от этого молчания Рилет становилось только горше.

Я шагнула вперёд и встала между ними, просто физически разорвав зрительный контакт. Воздух вибрировал от враждебности, и кожей чувствовалось, что ещё слово — и прорвётся то, чего уже не склеить.

— Рилет, — тихо, но твёрдо сказала я, — подожди.

Она перевела взгляд на меня, всё ещё полный праведного гнева, но промолчала. Затем я повернулась к Каллану.

— Продолжай, — попросила, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Что случилось с ними потом? С храмом?

Он посмотрел на меня, и в глазах на мгновение мелькнула благодарность — или что-то, очень на неё похожее, — а затем лицо вновь затянула ледяная маска.

— Случилось то, что случается со всем, что неугодно короне, — сухо закончил он. — Годы спустя, после коронации Арториуса и подавления последних мятежей, сюда пришли стражники. Всех, кто был в храме, убили. Алтарь разрушили, крышу сожгли. Таких мест по всей Авалории десятки — мёртвые памятники проигранной войне, которую никто не объявлял, но все проиграли.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Рилет издала короткий горький смешок и отошла к лошади, а я осталась стоять, чувствуя, как слова Каллана оседают в душе ледяной колючей пылью.

Машинально, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я отошла от них вглубь нашего укрытия. Глаза уже привыкли к темноте, разгоняемой сполохами молний, и здесь, у самой стены, было тише — гул грозы отступал, как прибой, оставляя после себя звенящее напряжённое безмолвие. Очередная молния, яркая, почти фиолетовая, прорезала небо, на мгновение превратив ночь в день, осветила каждый уголок руин, каждый треснувший камень, каждый пучок мха, и в этой ослепительной вспышке я увидела его.

Витраж находился в дальней, самой тёмной части храма — в уцелевшем фрагменте стены, над грудой осыпавшихся камней. Чудом сохранившийся осколок былого великолепия: стекло, мутное от времени, покрытое паутиной трещин, но всё ещё целое.

Я подошла ближе, боясь дышать. Изображение не походило на мрачные, помпезные лики святых в соборах моего мира — здесь не было ни страдания, ни искупительной жертвы, только свет. Удивительно тёплые, медовые, золотистые тона: охра, янтарь, закатный багрянец. На стекле девушки вели хоровод среди высокой, по грудь, пшеницы. Головы их венчали полукруглые гребни, похожие на короны, — кокошники, а простые и ясные лица, лишённые строгой святости, улыбались, как улыбаются обычные земные женщины тёплому летнему вечеру. У ног, среди колосьев, бродили курочки — маленькие, пузатые, написанные, казалось, с особой, трепетной любовью. От всего образа веяло таким покоем, такой гармонией и уютом, что перехватило дыхание. Они были живыми. И весьма обыкновенными. И всех их убили.

Я подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась холодного шершавого стекла — неровного, в мелких пузырьках воздуха, оставшихся с тех пор, как мастер-стеклодув сотворил это маленькое чудо.

Их убили просто за то, что они были теми, кем были.

Мысль, простая и страшная в своей неумолимости, пронзила насквозь, резонируя с чем-то очень личным и болезненным. Рука, касавшаяся стекла, задрожала. Перед глазами стояли не разбитые колонны и не залитый дождём провал, а другое. Я видела себя.

Всё прямо как со мной. Дамиэн почти убил меня не потому, что я представляла угрозу, не за какой-то поступок или слово — просто за то, что в очередной раз решила довериться. Поверила мужчине. Уши развесила, дура, позволила себе мечтать, что, может быть, этот раз выйдет иначе, что уж теперь-то не предадут. В тот миг, когда я стояла перед трибуной, впервые представ перед Императором и выслушивая от дворян всех Домов Лунной Империи обвинения в том, что я ведьма, ощущение было то же самое: чужая, неправильная, виновная по факту своего существования. Эти женщины в кокошниках, с их простыми песнями и заговорами на молоко, были такими же «иномирянами» в собственной стране, какой я оставалась везде в этом новом мире. Не вписались в систему. Проиграли в игру, правил которой им не объяснили.

Новая молния ударила так близко, что мир на мгновение стал белым. Оглушительный треск расколол небо, и я, вздрогнув всем телом, отшатнулась от витража. Вспышка высветила чудовищный, искажённый силуэт за окном — ветку огромного старого дерева, пробившего один из углов каменной кладки, и её корявые мокрые пальцы тянулись к стеклу, словно пытаясь схватить и утащить в темноту. Образ, выхваченный из мрака, подействовал как спусковой крючок: перед глазами, заслоняя витраж, встала другая картина — яркая, детальная, проживаемая каждой клеточкой тела.

Я снова увидела стремительно приближающуюся мостовую Сильверрима. Огни ночной столицы Лунной Империи, кувыркающиеся в безумном танце. Ветер, уже не свистящий, а воющий в ушах, заглушающий собственный крик. И ледяное сосущее чувство пустоты в животе — чувство свободного падения. Он предал меня. Тот, кого я полюбила, с кем строила планы на будущее, только что выбросил меня, как надоевшую игрушку.

А теперь я стояла в руинах храма, зажмурившись, и чувствовала на лице соль. Не капли дождя, пробившиеся сквозь дырявый свод. Авалория погубила этих молодых колдуний… Дамиэн пытался убить меня… Но разница была лишь в методе, суть же — нетерпимость ко всему, что не подчиняется, что отличается, что обладает собственной, неподконтрольной силой, — оставалась неизменной, и от этого понимания внутри разверзлась такая же чёрная бездонная пустота, как провал на месте алтаря.

Я резко выдохнула, вытирая лицо мокрым рукавом, и заставила себя открыть глаза. Витраж всё так же мерцал тёплыми огнями в отблесках утихающей грозы — молчаливое обещание того, что простое, живое и доброе всё-таки существовало и, может быть, всё ещё может существовать.

— Нужно найти подвал, — раздался из-за спины ровный, лишённый эмоций голос Каллана.

Я вздрогнула, выныривая из оцепенения. Каллан стоял рядом, глядя на провал в центре храма, где всё ещё бурлили потоки дождевой воды. Мокрый плащ тяжело свисал с плеч, делая фигуру ещё массивнее. Он не подошёл вплотную и не попытался утешить — просто обозначил своё присутствие, давая понять, что я не одна, и это, как ни странно, подействовало лучше любых слов.

— В таких храмах, — продолжил он, поворачиваясь и оглядывая руины уже более практичным, оценивающим взглядом, — внизу всегда были тёплые кладовые. Для припасов, для зерна. Там может быть сухо. И безопасно.

— Отличная идея! — фыркнула Рилет, уже успевшая взять себя в руки. Она слышала последнюю фразу и теперь с деланным энтузиазмом обводила стены взглядом. — Нырять в тёмное подземелье этого благословенного места. Что может пойти не так?

Однако в глазах её уже зажёгся хорошо знакомый мне огонёк азарта — она действовала, а это всегда помогало ей справиться с любыми демонами и невзгодами. Мы двинулись по периметру храма, осматривая стены в поисках входа. Дождь снаружи начал стихать, превращаясь из ревущего ливня в монотонный унылый шум, и гром грохотал всё дальше, уходя за скалы.

Искали молча: Каллан методично простукивал пол рукоятью меча, Рилет, как дикая кошка, обнюхивала и ощупывала все тёмные углы и завалы. Я тоже включилась в поиски, радуясь возможности занять руки и голову хоть каким-то делом.

— Здесь! — голос Рилет разрезал тишину.

Она стояла в северо-восточном углу храма, у груды осыпавшихся камней, куда почти не долетали брызги дождя. Под руками угадывались очертания массивной дубовой двери, почти полностью скрытой мхом и вьюнком, — покосившаяся, с вырванной, казалось, с мясом петлёй, но всё ещё державшаяся. Мы с Калланом подошли ближе. Я наклонилась и увидела, что створка приоткрыта: из щели шириной в ладонь тянуло не могильным холодом подземелья, а странным сухим теплом — запахом пыли, старого дерева и покоя.

Каллан взялся за тяжёлое, окованное ржавым железом кольцо и потянул. Дверь, жалобно скрипнув, подалась ещё немного, открывая чёрный, как смоль, провал, из которого пахнуло тем самым теплом, и каменные ступени круто ушли вниз, в неизвестность.

Рилет, бросив быстрый взгляд на всё ещё дрожавшую под сводом лошадь, привязала Гнидку к массивному выступу, оставшемуся от алтаря.

— Похоже, ночлег у нас сегодня по королевскому разряду, — мрачно пошутила она, зажигая от поданного Калланом огнива пропитанный смолой факел. — В подвале у ве-е-е-едьм…

Последнее слово она специально растянула, словно издеваясь над рыцарем.

Пламя вспыхнуло, осветив первые, истёртые тысячами ног ступени этой каменной глотки. Я сделала глубокий вдох. Дождь, смывший с меня и пыль, и слёзы, остался наверху.