Глава 14.3

Спуск в подвал оказался долгим — гораздо более долгим, чем я ожидала, глядя на покосившуюся дубовую дверь. Ступени, грубо вырубленные в скальной породе, уходили вниз под крутым углом, и каждый шаг отдавался глухим, многократно усиленным эхом, которое, казалось, прилетало из самой преисподней. Факел в руке Рилет чадил, выхватывая из темноты лишь небольшой участок шершавых, сочащихся влагой стен, покрытых пятнами чёрной плесени и белёсыми разводами селитры. Воздух с каждым шагом становился теплее, но не живительным теплом костра или очага, а сухим, спёртым, древним теплом каменной утробы, не знавшей солнечного света веками.

Я шла второй, сразу за Калланом. Он двигался впереди, и широкая спина в мокром плаще оставалась единственным ориентиром в этом каменном мешке: левая рука лежала на эфесе меча, правая ощупывала стену, а плечи напряглись так, что я видела, как чутко, по-звериному он вслушивается в каждый звук, в каждый шорох.

Спуск закончился неожиданно. Ступени упёрлись в небольшую площадку, а перед нами возникла вторая дверь — не та, убогая и покосившаяся, что осталась наверху, а массивная, обитая тёмным, проржавевшим по краям железом, с тяжёлыми полосами, перекрещивающимися в зловещий узор. Никакой ручки, только массивное кольцо, позеленевшее от патины. Каллан на мгновение замешкался, переглянувшись с Рилет, а затем, решившись, ухватился за кольцо и резко, с силой, потянул на себя.

Дверь подалась с таким ужасающим, пронзительным скрипом, что мне показалось, будто звук этот пронзил не только уши, но и саму душу, — он был полон древней, застоявшейся муки, словно привратник склепа приветствовал нас, раздирая собственную глотку.

И в тот же миг из глубины подвала раздался визг — пронзительный, истошный, полный дикого животного ужаса женский визг, резанувший по нервам острее самого острого ножа. Рилет выругалась сквозь зубы, и Каллан среагировал мгновенно: ещё до того, как визг стих, он уже выхватил меч из ножен. Лезвие, тускло блеснув в свете факела, описало короткую дугу, и в следующее мгновение он стоял в дверном проёме, заслоняя нас своей фигурой, — живая стена из стали и плоти. Левой рукой рыцарь резко, почти грубо отодвинул меня и Рилет за спину.

Я замерла, прижавшись к мокрому плащу, вцепившись взглядом в темноту впереди. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, готово проломить грудную клетку. В глубине помещения горел тусклый, колеблющийся свет — дрожащий, красноватый, как от единственной свечи или жаровни, — и он не столько освещал, сколько создавал пугающие, пляшущие тени по углам.

Осторожно выглянув из-за плеча Каллана, я вцепилась пальцами в его плащ, как в спасательный трос, и в первый миг не поверила собственным глазам. Потому что в этом богом забытом, проклятом подвале ведьм, посреди ночи и грозы, мы встретили знакомых.

— Рокси?! — выдохнула я, чувствуя, как напряжение, только что достигшее пика, начинает медленно, по капле отпускать, сменяясь полнейшим, абсолютным изумлением. — Брут?!

Это действительно были они — старые знакомые, встреченные нами в маленькой деревушке Стоун-кин-Они, на постоялом дворе «У Полевого Цветка». Помнится, тогда парочка показалась мне странной, опасной и загадочной, а сейчас, в антураже древнего храмового подвала, они выглядели как ожившие персонажи мрачного готического романа.

Рокси стояла в дальнем углу, прижавшись спиной к грубой каменной кладке, в одной нижней сорочке — тонкой, белой, насквозь мокрой, прилипшей к телу, словно вторая кожа. Это делало фигуру беззащитной и одновременно подчёркивало ту аристократическую ледяную осанку, которую не могла скрыть даже столь убогая одежда. Тёмно-каштановые волосы, обычно собранные в аккуратный узел, рассыпались по плечам мокрыми тяжёлыми прядями, но лицо… лицо оставалось не испуганным, а злым — холодным, как сталь на морозе. Глаза, памятные мне как расчётливые и проницательные, сейчас метали молнии.

— Идиоты! — прошипела она, и голос, несмотря на то что был тих, прозвучал как удар хлыста. — Вы хоть понимаете, что так врываться — верный способ получить стрелу в горло?!

Перед ней, как живой бастион, возвышался Брут. Огромный, невероятно — более двух метров ростом, — он казался массивным, как скала, как гора, выросшая посреди подвала. Лицо, гладко выбритое не в смысле ухоженности, а в смысле суровой военной дисциплины, покрывала обветренная, жёсткая кожа с сетью глубоких белых шрамов — не царапин, именно шрамов. Самый заметный перечёркивал левую бровь, уходя к виску, и, казалось, след от него остался и на самом глазу, делая взгляд немного неподвижным; другой, короткий и вертикальный, белел под правым глазом, придавая лицу выражение постоянной мрачной готовности к драке. То были шрамы не от дуэльных шпаг, а от когтей, клыков или грубого оружия — следы десятков битв, где Брут смотрел в лицо смерти, и смерть, наткнувшись на этот взгляд, предпочла отступить.

В одной руке Брут держал перед Рокси раскрытый чемодан, точно ширму, создавая подобие уединения, в другой — бережно сжимал свёрток сухой одежды, протягивая его с выражением мрачной, сосредоточенной заботы на лице. Рядом, прислонённый к стене, стоял его нагрудник, и на тёмном воронёном металле, словно предупреждение, был выгравирован герб: кроваво-красный медведь, вставший на задние лапы, — оскаленная пасть, огромные когти, сила, готовая сорваться в любую секунду. Я вспомнила свою первую мысль при встрече с ними: «Он — грубая сила, сталь и шрамы. Она — изящество, спокойствие, ум. Союз. И союз опасный, потому что комплементарный. Где один слаб, силён другой». Сейчас это чувство вернулось с утроенной силой.

Каллан, осознав ситуацию, медленно опустил меч — кончик лезвия глухо стукнулся о каменный пол. Я видела, как под мокрым плащом медленно расслабляются мышцы спины, но голос, когда он заговорил, всё ещё звучал настороженно.

— Прошу прощения, леди, — произнёс он, обращаясь к Рокси, и тут же, осознав её вид, резко отвернулся, уставившись в тёмный угол. Даже в полумраке заметно было, как кончики ушей наливаются краской.

Рилет, наблюдавшая эту сцену из-за моего плеча, издала короткий, полный сарказма смешок — не смех, а именно выдох, в котором смешались остатки страха, нервное напряжение и искреннее веселье от нелепости ситуации.

Рокси, не теряя ни секунды, схватила свёрток из рук Брута и скрылась за грудой ящиков в углу. Слышно было, как шуршит ткань и как она коротко, зло бормочет себе под нос проклятия. Через минуту женщина вышла — теперь на ней красовалось строгое тёмно-синее дорожное платье с высоким воротом, а волосы оказались кое-как собраны в привычный узел на затылке. К Рокси полностью вернулась её обычная маска: спокойная, сдержанная, с лёгким налётом ледяного высокомерия. Она окинула нас взглядом, и я увидела, как в этом взгляде промелькнула искра узнавания — узнавания и откровенной неприязни.

Она и Рилет узнали друг друга. В воздухе будто треснул электрический разряд.

— Ну надо же, — голос Рокси был полон едкого, сдерживаемого сарказма. — Птичка певчая. Какими судьбами в этих краях? Всё-таки не оставили попытки попасть на Великий Турнир?

— О, знаешь, — Рилет шагнула вперёд, и рука легла на пояс, поближе к ножу, а язык сделался острым, как бритва, — решила сменить обстановку. В Стоун-кин-Они стало слишком душно. После того как некоторые… попортили там воздух.

Брут, до этого молча наблюдавший за сценой, перевёл тяжёлый, как у быка, взгляд с меня на Рилет. В глубоко посаженных, настороженных глазах мелькнуло узнавание, и он гулко хмыкнул — звук походил на низкое ворчание медведя.

— А, — прогудел он, и голос эхом отразился от низких сводов. — Девки с постоялого двора. Те, что громко расспрашивали про всякое.

Он не сделал угрожающего движения, но сама его неподвижность являлась угрозой — массивные руки, покрытые старыми шрамами, скрестились на груди, как два дубовых бревна.

Видя нарастающее напряжение, Каллан сделал шаг вперёд и коротко, резко кивнул, представляясь.

— Сэр Каллан де Верн, рыцарь Ордена святого Георгия на службе Короны. Мы здесь не ищем ссоры — только пережидаем грозу. Как и вы.

Брут и Каллан обменялись долгими, оценивающими взглядами: два воина, два хищника, встретившихся на одной территории. В воздухе висело немое звенящее напряжение, однако каждый, видимо, понимал, что бой в этом тесном замкнутом пространстве обойдётся слишком дорого.

Наконец Брут первым нарушил молчание, разведя руки широким жестом, как бы говоря: «Места всем хватит».

— Ладно, — прогудел он. — Гроза — не тот враг, с которым стоит спорить в одиночку. Переждём вместе.

Атмосфера немного разрядилась, но оставалась до предела наэлектризованной. Мы расселись по разным углам подвала, как враждующие племена у одного костра: Рилет и Рокси бросали друг на друга колючие, полные скрытого смысла взгляды; Брут, присев на корточки, методично чистил огромный двуручный меч; Каллан, по своему обыкновению, выбрал место у стены, откуда мог видеть и вход, и обоих незнакомцев.

Я попыталась расслабиться, но не могла — слишком много опасных людей в одном замкнутом пространстве. Подвал, в котором мы оказались, был огромен, гораздо больше, чем можно было предположить по размерам храма наверху: высокие потолки терялись во мраке, а стены, сложенные из тех же грубых серых блоков, заставили стеллажами с истлевшими, рассыпающимися в прах свитками, разбитыми глиняными сосудами и ветхой, пришедшей в негодность утварью. Каллан, решив, что сидеть без дела под мокрой одеждой — верный способ заболеть, поднялся и начал осматривать дальний, самый тёмный угол, видимо, в поисках дров или чего-то, что можно было бы сжечь для тепла. Я следила за ним взглядом. Он двигался медленно, стараясь не наступать на осколки зеркал и каких-то колб, но вдруг замер как вкопанный — я видела, как напряглась спина, как рука сама потянулась к эфесу. Инстинктивно я поднялась и тоже подошла ближе.

В самом тёмном углу, почти скрытый грудой старых досок, стоял столб — массивный, чёрный, высотой почти в человеческий рост, вырезанный из цельного куска какого-то неизвестного мне дерева. Но не просто вырезан: он был испещрён резьбой — отвратительными, извивающимися узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказались стилизованными фигурами людей и животных, корчащимися в немой агонии. Венчала столб фигура ворона — огромная, неестественно детализированная, вырезанная с пугающим мастерством. Птица сидела, втянув голову в плечи, расправив крылья, и смотрела на нас глазами из двух крупных тускло-красных рубинов. Они не блестели, не переливались — поглощали свет, как два сгустка запёкшейся крови. От столба веяло холодом — не физическим, потому что в подвале по-прежнему стояла духота и тепло, а холодом иного рода, ментальным, проникавшим под кожу и заставлявшим волоски на руках вставать дыбом. Мне сразу сделалось не по себе, тошнота подкатила к горлу.

— Что это? — прошептала я, сама не узнав собственного голоса.

Каллан не ответил. Он стоял, глядя на ворона, и лицо его было бледным, как полотно, а на шее дёргалась жилка. Наконец он медленно, очень медленно наклонился ко мне и прошептал, едва разжимая губы:

— Слышишь?

Я прислушалась, напрягая слух. Сначала — ничего, только шум крови в ушах да потрескивание факела, который Рилет держала у входа. А потом услышала: тихий, на самой грани восприятия, противный, монотонный звон — будто где-то далеко, за толщей камня, звенел колокольчик, но не мелодично, а натужно, болезненно, на одной высокой вибрирующей ноте. Звон бил по вискам, вызывал головную боль и странное сосущее чувство тревоги. И в тот же миг Осколок в моём кармане резко, обжигающе нагрелся.

Я отдёрнула руку, будто ужаленная. Сердце пропустило удар: это был не привычный холод, что ощущался раньше, а жар, как от прикосновения к раскалённому металлу на сильном морозе, — он пульсировал, требовал внимания, предупреждал.

Действуя скорее инстинктивно, чем осознанно, я выхватила Осколок из кармана. Он светился изнутри тусклым тревожным багровым светом, как уголёк в золе. Я поднесла артефакт к глазу и посмотрела сквозь него на столб — и едва не закричала. Монохромный мир показал то, что было скрыто от обычного зрения: от столба, от чёрного дерева с рубиновыми глазами, во все стороны, как корни, как щупальца, расползались чёрные маслянистые нити — тонкие, как дым, как паутина, они клубились в воздухе, извиваясь, словно живые, и тянулись целенаправленно и неотвратимо к нам. К каждой голове. Я видела, как одна такая нить, пульсируя, почти коснулась виска Брута, как другая пыталась присосаться к затылку Рокси, как третья, самая толстая, обвилась вокруг головы Рилет. Одно щупальце тянулось и ко мне — медленно, лениво, как змея, чувствующая тепло жертвы.

— Это ловушка! — выдохнула я, пытаясь перекричать звон в ушах. — Этот столб… он что-то делает! Он влияет на…

Я не договорила: в этот момент Брут взорвался. Только что он сидел, спокойно протирая меч, — и вдруг вскочил на ноги с такой яростью, что массивное лезвие с грохотом полетело на пол. Лицо исказилось гримасой дикой, неконтролируемой злобы: глаза налились кровью, толстая вена вздулась на лбу, как верёвка, а шрамы побелели, сделавшись видны ещё отчётливее. Он бросился на Каллана, сжимая кулаки, похожие на кувалды.

— Что?! — взревел он, хватая рыцаря за грудки и с силой встряхивая, так что голова того мотнулась из стороны в сторону. — Что ты сказал про Рокси?!

Каллан, застигнутый врасплох, попытался разжать его хватку. Лицо, мгновение назад сосредоточенное на столбе, теперь выражало полное, абсолютное недоумение.

— Я ничего не говорил, — произнёс он ледяным, сдерживаемым тоном. — Ты ошибаешься.

— Ошибаюсь?! — взревел Брут, брызгая слюной, и голос его эхом разнёсся по подвалу. — Я слышал! Ты, подлый пёс! Я слышал каждое твоё грязное слово!

С невероятной, нечеловеческой силой он отшвырнул Каллана от себя, и рыцарь, пролетев несколько метров, с грохотом врезался спиной в каменную стену. С потолка посыпалась пыль и каменная крошка — удар вышел такой силы, что у обычного человека переломал бы все кости, но Каллан, хоть и оглушённый, тут же вскочил на ноги. Ледяные глаза сузились, и в них зажёгся тот самый холодный смертоносный огонь, что я уже видела в бою с ползунами.

— Брут! — закричала Рокси, вскакивая со своего места, и голос её прозвучал резко, как команда. — Немедленно прекрати! Он ничего не говорил!

Но Брут не слышал — совершенно. Он находился полностью во власти той ярости, что нашептала тьма, идущая от столба, и не видел, не слышал ничего, кроме собственного гнева. Я хотела броситься к Рилет, чтобы предупредить её, но опоздала: она тоже изменилась. Глаза, обычно такие живые и насмешливые, стали пустыми, одержимыми, и она опустилась на колени перед раскрытым чемоданом Рокси, а в руке вместо факела блеснул нож.

— Рилет, нет! — крикнула я, бросаясь к ней.

Но она меня не замечала. С быстрой, нервной, почти судорожной жадностью она вспарывала кинжалом подкладку дорожного саквояжа Рокси, выбрасывая на пол аккуратно сложенные дорогие вещи. Губы беззвучно шевелились, а лицо искажала гримаса страха и жадности.

— Должны быть деньги! — бормотала она, и голос дрожал. — Должны быть! Где она их прячет?! Я знаю, что у такой, как она, всегда есть заначка! Всегда! Чтобы не жить, как я, в дерьме! Чтобы не пресмыкаться перед каждым ростовщиком!

Мир превратился в хаос. Я металась между ними, не зная, кого хватать, кого останавливать. Тем временем Брут, видя, что Каллан поднялся, издал новый боевой клич — он был не просто зол, он пребывал в боевом бешенстве, в том состоянии, когда человек не чувствует боли и не знает страха.

— Эй, подсос Арториуса! — прорычал он, и голос его был полон презрения. — Твоя баба с глазами сыча смотрит на тебя! Думаешь, она тобой гордится? Думаешь, ты в её глазах герой? Да ты просто сломанный меч в руках этого безумного короля!

Он ударил себя кулаком в грудь, прямо по воображаемому гербу.

— Давай, рыцарь! — взревел он. — Покажи, на что ты способен без своей железки! Покажи, чего стоят ваши хвалёные кодексы! На кулаках! Один на один, как мужчина с мужчиной!

Это был вызов. От такого не отказываются. Я видела, как изменилось лицо Каллана, — дело даже не в оскорблениях, а в том, что тьма нашла лазейку и в его броне. С самого детства его запрограммировали на бой: честь, доблесть, и сейчас эта программа работала против него. Не колеблясь ни секунды, Каллан резким, почти презрительным движением отстегнул перевязь и отбросил меч в сторону — клинок, всё ещё в ножнах, с металлическим лязгом ударился о каменный пол и замер у подножия проклятого столба.

А затем они сошлись. Это была не драка — бойня. Два воина, каждый из которых являлся смертельным оружием, бросились друг на друга с голыми руками. Брут, сильнее и массивнее, бил как из пушки: первый же хук Каллан попытался блокировать, но сила оказалась такова, что его отшвырнуло в сторону, разбив губу в кровь. Однако рыцарь был быстрее и техничнее — ушёл в сторону, и ответный удар, короткий, резкий, без замаха, впечатался Бруту аккурат в челюсть. Голова гиганта мотнулась, и я услышала хруст, но не могла понять, хрустнула ли челюсть Брута или пальцы Каллана.

Брут взревел от боли, но не остановился — провёл серию мощных, размашистых ударов, тесня Каллана к стене. Один из них пробил защиту, и тяжёлый кулак врезался рыцарю в скулу, прямо туда, где красовался мой собственный «подарок». Каллан пошатнулся; из рассечённой брови хлынула кровь, заливая глаз.

— Вот так! — рычал Брут, надвигаясь. — Вот как бьют настоящие мужчины! Не дворцовые мальчишки-гомики! Что, думал, я не видел, как ты смотришь на Рокси?! Думаешь, у меня глаз нет?! Она моя, только моя! А твоя баба уже поняла, что ты труп, вон как побледнела!

Ядовитые семена упали в благодатную почву. Каллан вдруг на мгновение замер, и в здоровом, незалитом кровью глазу полыхнуло что-то тёмное. Он перестал защищаться, издал короткий гортанный рык и бросился на Брута, словно выпущенный из арбалета болт. Кулак, с которого уже капала кровь, врезался гиганту в нос — хрякнуло мерзко, тошнотворно, и лицо залил поток тёмной, почти чёрной в этом полумраке крови. Но Брут, в безумии берсеркера, даже не замедлился: схватил Каллана за грудки и снова швырнул в стену. Посыпались камни, с одного из стеллажей рухнули и разбились вдребезги какие-то горшки.

Они молотили друг друга с жестокостью, несвойственной людям. Каллан провёл апперкот, заставивший противника пошатнуться, а затем попытался взять удушающий, зайдя со спины, но Брут, взревев, просто вбил его спиной в стену — всем весом, как тараном. Я слышала, как воздух с хрипом вырвался из лёгких рыцаря. Они упали и покатились по полу, сцепившись в один огромный окровавленный клубок: кулаки месили плоть, локти дробили, колени били по корпусу. Звуки ударов — глухие, влажные, отвратительные, — пыль стояла столбом.

Я бросилась к ним, пытаясь схватить Брута за руку, но это было всё равно что останавливать несущийся под откос вагон. Он отмахнулся, как от мухи, и, не удержавшись на ногах, я упала на пол, больно ударившись локтем.

— Прекратите! — кричала Рокси, и в её голосе впервые за всё время нашего знакомства прозвучало настоящее, неподдельное отчаяние. — Брут, очнись! Это не ты! Это место! Оно сводит с ума! Ты же убьёшь его!

Но никто не слышал. Звон в моей голове достиг апогея, и я поняла: мы стоим на пороге катастрофы. Ещё немного — и один из них действительно убьёт другого.