Глава 14.4

Мир вокруг обратился в хаос — безумный, неконтролируемый, оглушительный. Я сидела на холодном каменном полу, оглушённая не столько собственным падением, сколько разверзшейся передо мной бездной человеческого безумия. В ушах до сих пор стоял хруст костей, влажные, отвратительные звуки ударов, которые двое мужчин, забывших себя, наносили друг другу, а поверх всего — истерический, полный отчаяния крик Рокси и лихорадочный, полный жадности шёпот Рилет, перемежаемый треском разрываемой ткани.

Я смотрела на моих единственных друзей и новых, странных знакомых, но не узнавала никого — марионетки в руках безумного кукловода, и нити, заставлявшие их плясать этот чудовищный танец, тянулись из угла, от чёрного уродливого столба.

Пальцы сами сомкнулись на Осколке. Он всё ещё был тёплым, пульсировал в ладони, как живое сердце, и этот ритм оставался единственным, что удерживало меня на грани, не давая соскользнуть в пучину паники. Я поднесла артефакт к глазу и заставила себя смотреть.

Монохромный мир обнажил всю глубину катастрофы. Чёрные маслянистые нити, прежде лишь касавшиеся голов, теперь оплели их полностью — превратились в плотные пульсирующие коконы, впившиеся в виски, в лоб, в затылок. От них, словно по кровеносным сосудам, текли волны густого, тошнотворного багрянца: концентрированной, дистиллированной ярости и страха. Нити, опутавшие головы Каллана и Брута, вибрировали, натягивались до предела, выкачивая всё самое тёмное — ревность, подозрительность, гнев, инстинкт убийцы, — многократно усиливали и возвращали обратно, отравляя разум. Рокси и Рилет задеты оказались слабее: их нити, более тонкие, тоже делали своё дело, раздувая тлеющие угли недоверия и жадности в пожар.

Я перевела взгляд на себя, глядя в отражение, и замерла. Вокруг моей головы, в этом жутком потустороннем спектре, было пусто — ни одной чёрной нити. Вообще. Они вились, тянулись, но в последний момент, словно наткнувшись на невидимую стену, отступали, бессильно извиваясь. Я казалась островком стерильной, безжизненной чистоты посреди бушующего океана скверны.

По позвоночнику пробежал холодок понимания. Я вдруг вспомнила Сильверрим — вспомнила тот момент, когда Валуа применил на мне заклинание Истины. Я должна была замереть, остолбенеть, выложить все свои тайны, как послушная кукла, но магия не сработала. Как потом выяснилось, всё дело в том, что в моём теле «не собирается мана», что я «пустая». Я смотрела на чёрные нити, бессильно бьющиеся о невидимый барьер вокруг меня, и понимала: это не диагноз, а щит. Проклятие, сделавшее меня чужой в этом мире, сейчас стало единственным спасением. Ловушка, рассчитанная на обычных людей, на тех, в ком течёт магия, во мне просто не находила, за что зацепиться. Я была «пустой» — и это давало единственный шанс.

План созрел мгновенно, жёсткий и чёткий, как команда. «Источник — столб. Убрать источник». Всё как на месте преступления: локализовать угрозу, обезвредить, спасти пострадавших.

Я вскочила на ноги и, пригибаясь, двинулась вдоль стены. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и путь до дальнего угла, где стоял идол, казался бесконечным. Я пробиралась по самому краю, стараясь не попадаться на глаза дерущимся, — и вовремя: мимо меня, со свистом рассекая воздух, пролетел тяжёлый, подбитый железом сапог, сорванный с ноги Брута. Он врезался в стену в сантиметре от головы, осыпав каменной крошкой, и я взвизгнула, но не остановилась.

Следом, разбившись вдребезги о противоположную стену, пролетел глиняный кувшин, затем ещё один. Рилет и Рокси, сцепившись, как две дикие кошки, катались по полу, вереща и выдирая друг у друга волосы, и их борьба разметала содержимое чемодана по всему полу. Я шла, хрустя осколками флаконов, цепляясь носками сапог о кружевные сорочки и шерстяные чулки. В этом хаосе заметила нож Рилет — её верный клинок, выроненный, когда они сцепились в рукопашной, — и, не раздумывая, наклонилась и подхватила его. Тёплая, истёртая рукоять привычно легла в ладонь.

Я сделала ещё шаг, и тьма навалилась с новой силой. Воздух вокруг столба стал вязким, холодным, как вода в проруби, и каждый вдох давался с усилием, словно на грудь положили тяжёлый камень. Звон в ушах сделался невыносимым — он сверлил мозг, вызывая тошноту и головокружение, — и я почувствовала, как невидимые ледяные пальцы сжимаются на горле, мешая не только дышать, но и думать. Паника, которую до этого удавалось сдерживать железной волей, снова начала поднимать уродливую голову. «Ты не сможешь. Ты слабая. Ты никто. Беги! Пока ещё можешь!» — шептал внутренний голос, полный животного, неконтролируемого ужаса.

Я заставила себя поднять голову и посмотреть на то, что происходило в центре подвала, и увиденное заставило кровь застыть в жилах.

Каллан и Брут больше не наносили друг другу удары — бойня перешла в финальную, самую страшную стадию. Каллан, с окровавленным, изуродованным лицом, держал гиганта на вытянутой руке. Пальцы, словно стальные крюки, сомкнулись на горле противника. Брут, чьё лицо превратилось в сплошное кровавое месиво, хрипел, раздирая мощными ручищами предплечье рыцаря, но не мог разорвать хватку. Это было невозможно — нормальный человек не удерживал бы такую тушу на весу, — но Каллан сейчас не был человеком.

Его глаза пылали. Голубой лёд исчез, сменившись неестественным, мертвенным, серебристо-белым сиянием — светом, который не освещал, а выжигал. Это был не отблеск факела, а свет того самого демона, скорбной, измождённой тени, что я видела за его спиной. Тень больше не пряталась: она стояла за Калланом во весь чудовищный рост, расправив перепончатые рваные крылья и заслоняя собой всё вокруг. Глаза горели тем же мертвенным серебристым огнём, а в оскаленной пасти, усеянной игольчатыми зубами, клубился чёрный дым. И она ликовала — я чувствовала это. Чувствовала, как тень жадно впитывает волны ненависти, исходящие от столба, как усиливает их, подпитывает, направляет, упиваясь хаосом и близкой смертью. Это был не просто морок. Если Брут умрёт, Каллан перешагнёт черту, станет тем, кем его хотела видеть тень, — и никогда, никогда себе этого не простит. Демон в груди навсегда поглотит всё человеческое, что ещё осталось.

Я больше не думала. Страх исчез, смытый волной такой чистой, такой всепоглощающей решимости, какой никогда в себе не знала. Набрав полную грудь спёртого, вязкого воздуха, я закричала.

Это был не крик ужаса или мольбы — крик ярости. Приказ. Имя, которое я выкрикнула, звоном хлыста разорвало вязкую тишину подвала.

— КАЛЛАН ДЕ ВЕРН!

Казалось, само время замерло. Я увидела, как он вздрогнул. Пальцы, сжимавшие горло Брута, дрогнули, а глаза, излучавшие мёртвый свет, на мгновение моргнули, теряя инфернальную яркость.

Я сделала шаг к нему, сжимая в одной руке Осколок, в другой — нож Рилет. Голос, сорванный до хрипоты, всё ещё звенел в пространстве.

— Ты обещал мне защиту! — каждое слово, как удар бича, хлестало по затуманенному сознанию. — Ты поклялся у фонтана, что твоя жизнь — наш щит! Что твоя кровь — наша стена! А что ты сейчас творишь?! Ты убиваешь человека, который ни в чём не виноват! Ты превращаешься в того, кого сам ненавидишь!

Я видела, как тень за его спиной заметалась, зашипела, но отступила, словно от яркого света. Каллан стоял неподвижно, рука всё ещё сжимала горло Брута, однако было ясно — он слушает. Слышит. Пробивается сквозь пелену.

— Очнись! — закричала я, делая последний шаг и оказываясь прямо перед ним. Я смотрела в эти страшные, мерцающие, чужие глаза. — Ты не монстр! Ты Каллан де Верн! Я видела, как ты сражался с тварями в шахте! Я видела, как ты пошёл против системы, чтобы помочь мне и Рилет! Я вижу тебя, помнишь?! Вижу тебя, настоящего! Того, кто устал, кто сломан, но кто всё ещё сражается! Того, кого я…

Я замолчала, не в силах выговорить последнее слово, — но оно и не понадобилось. Каллан замер на долю секунды. Абсолютно. Превратился в статую. Серебристый свет в глазах погас, сменившись прежней ледяной голубизной, в которой сейчас плескались ужас и осознание. Пальцы разжались, и Брут, судорожно втягивая воздух, мешком рухнул к его ногам.

Этой секунды мне хватило. Я метнулась мимо Каллана к чёрному столбу — он был прямо передо мной. Ворон, уродливый, злобный, таращился кровавыми рубинами, и от него разило ледяным холодом и древней, нечеловеческой злобой. Я чувствовала, как он пытается проникнуть в разум, но натыкается на ту же пустоту, что и его чёрные нити.

Не раздумывая, не давая себе времени на страх, я вскинула нож и со всей силы, на какую только была способна, вонзила его прямо в центр красного рубина — в глаз ворона.

Клинок вошёл с мерзким, противным хрустом. На мгновение показалось, что само время остановилось, а потом мир взорвался. Камень лопнул с оглушительным, невероятным звуком — не просто треском, а воплем тысячи проклятых душ. Из разбитого глаза вырвалась ослепительная, белая, как магний, вспышка, на мгновение залившая весь подвал, выжигая каждую тень, каждую чёрную нить, каждый сгусток тьмы. Одновременно в грудь, в лицо, во всё тело ударила тугая невидимая волна — меня оторвало от пола и, как пушинку, отшвырнуло назад, в груду тряпок и обломков. Голова мотнулась, и мир погас, проваливаясь в звенящую белую пустоту.

Тишина. Звенящая, абсолютная, как в вакууме, — первое, что я осознала, когда начала приходить в себя. Звон в ушах, мучивший всё это время, исчез. Тишина стояла оглушительная, но благословенная.

Я открыла глаза. Перед ними всё плыло, в голове гудело, как после хорошего удара, и пахло палёным деревом, озоном и пылью. Я лежала на куче тряпья — кажется, разбросанных платьев Рокси. Попыталась пошевелиться: всё тело болело, но, похоже, ничего не сломано.

С трудом села, оглядывая подвал. Первое, что увидела, — факел. Он валялся на полу, но всё ещё горел, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, и свет его казался ярким, почти ослепительным после той кромешной тьмы, что царила здесь раньше. Воздух больше не давил липким присутствием — просто холодный, спёртый воздух подземелья. Столба в углу не существовало: там, где он стоял, чернела лишь груда обугленных, расколотых деревяшек. Ворон уничтожен.

Я перевела взгляд и увидела их. Каллан и Брут лежали на полу там же, где упали, в паре метров друг от друга. Оба в крови, оба выглядели так, будто по ним проехалась телега, но грудь каждого размеренно вздымалась и опускалась. Живы. Морок спал. Я облегчённо выдохнула, чувствуя, как с плеч сваливается неподъёмная гора.

Рокси и Рилет сидели в разных углах и смотрели на меня — бледные, растрёпанные, в разорванной одежде, но в глазах больше не было ни безумной жадности, ни паранойи, только шок, растерянность и медленно проступающее осознание произошедшего.

Первым в себя пришёл Брут: застонал, пошевелился и с трудом сел. Лицо представляло собой сплошное месиво — распухший нос, разбитые губы, множество ссадин, — но взгляд, переведённый на Каллана, сделался уже не безумным, а просто тяжёлым, уставшим и… уважительным. Он посмотрел на свои разбитые окровавленные кулаки, потом на рыцаря, который тоже начал приходить в себя, сплёвывая кровь на каменный пол, и издал короткое хриплое хмыканье, похожее на одобрительное ворчание старого медведя.

— Хороший у тебя удар, — прогудел он, и голос, хоть и хрипевший после удушья, звучал почти дружелюбно. — Крепкий. Не ожидал от такого хлыща в доспехах.

Каллан, с трудом сев и привалившись спиной к стене, сплюнул ещё одну порцию крови, осмотрел избитое лицо, потрогал рассечённую бровь, из которой всё ещё сочилась кровь, и неожиданно криво усмехнулся. Не той ледяной, вымученной усмешкой, что появлялась на лице раньше, а усмешкой воина, признающего силу другого воина.

— Взаимно, здоровяк, — ответил он хрипло, но без злости. — Из меня так сильно дерьмо не выбивали со времён… муштры. Лет, наверное, пятнадцать.

Брут ещё раз хмыкнул, а затем, кряхтя, подался вперёд и протянул Каллану свою огромную окровавленную лапищу — жест не просто мира, но уважения, признания равного. Каллан, не колеблясь, пожал её своей, тоже израненной. Два воина. Два хищника. Только что они пытались убить друг друга, движимые чужой волей, но, выйдя из этого боя без явного победителя и проигравшего, обрели нечто большее, чем победа, — уважение друг к другу. Я почувствовала, как невольная улыбка тронула губы.

Рокси, видя, что опасность миновала, тут же поднялась. Лицо снова стало холодным и собранным, но в глазах, когда она посмотрела на меня, промелькнуло что-то, похожее на благодарность. Молча подошла к Бруту, достала из разорённого чемодана чистую полосу ткани и принялась умело, сноровисто перевязывать его разбитые костяшки, и Брут сидел смирно, как огромный пёс, позволяя ей делать свою работу.

Закончив спустя минут двадцать, она повернулась ко мне. Лицо, как всегда, оставалось прекрасным и холодным, но голос звучал мягче, чем обычно.

— Мы пойдём, — произнесла она, и в этом коротком заявлении было больше смысла, чем в долгих речах. — Гроза, судя по звукам, уже стихла. А здесь стало слишком… людно. — Она слегка поморщилась, окидывая взглядом разгромленный подвал. — Но… ты, — Рокси впервые, кажется, прямо посмотрела мне в глаза, — Алиса… спасибо. За то, что спасла всех нас.

Брут тем временем уже неуклюже запихивал разбросанные вещи обратно в чемодан. Его огромные пальцы, способные сломать шею, неловко подхватывали кружевные тряпки, и зрелище это было бы комичным, если бы не общая мрачная атмосфера. Захлопнув крышку, он подхватил нагрудник с красным медведем и направился к выходу. У самой двери обернулся и посмотрел на меня взглядом тяжёлым и испытующим, прошёлся по моему лицу, по изорванной одежде, по разбитому столбу за спиной.

— Ты храбрая баба, — сказал просто, без тени насмешки, и в его устах это прозвучало как высшая похвала. — Бывайте. Надеюсь, увидимся на Турнире. Там и проверим, кто из нас чего стоит в честном бою.

И, не дожидаясь ответа, они с Рокси скрылись в дверном проёме. Тяжёлые шаги начали удаляться вверх по лестнице, пока не стихли совсем, и мы остались втроём в гулкой, звенящей тишине старого подвала.

Рилет, сидевшая в своём углу с совершенно ошарашенным видом, наконец перевела взгляд на разбитый столб, потом на меня, потом на Каллана. Бледное лицо медленно приобретало обычное, насмешливое выражение, а в глазах зажёгся знакомый огонёк — авантюризм, приправленный здоровым цинизмом, брал своё. Она ухмыльнулась: криво, но весело.

— Ну что, — произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь, — мы нашли себе друзей, я так считаю. На Великом Турнире помощь такого здоровяка, как Брут, точно лишней не будет. Особенно если за его спиной стоит такая женщина, как Рокси.

Я невольно фыркнула, чувствуя, как спадает чудовищное напряжение, сковывавшее все мышцы. Тишина после бури наполнилась не страхом, а удивительным, хрупким покоем. Я повернулась к Каллану. Он сидел всё так же, у стены, но глаза его были прикованы ко мне, и в этом взгляде, глубоком, тёплом, не осталось ни льда, ни пустоты — только невысказанная благодарность и нежность, та самая, которую он так тщательно скрывал и которая сейчас, после всего пережитого, прорвалась наружу, как весенняя трава сквозь старый асфальт. Он не говорил ни слова, но слова и не требовались: я прочитала всё в его взгляде — и «спасибо», и «прости», и что-то ещё, гораздо более глубокое.

Я смутилась и, не в силах выдержать этот обжигающий контакт, отвернулась, делая вид, что поправляю рукав, но спрятать глупую, совершенно счастливую улыбку, предательски расползающуюся по губам, не смогла. Хорошо, что в полутьме никто этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Пока Рилет, ворча и чертыхаясь, собирала разбросанные вещи, а Каллан, превозмогая боль, поднялся и начал разбирать завалы в углу, пытаясь организовать подобие спальных мест из уцелевших досок и тряпья, я на мгновение осталась одна. Точнее, они были рядом, но чувствовалось, что случившееся ещё не отпустило до конца.

Я украдкой достала Осколок. Он был прохладным и спокойным, как всегда. Поднесла артефакт к глазу и посмотрела на остатки столба, на разбитого ворона с выбитым глазом. Столб мёртв. Но что-то не так: от разбитого рубина, от того самого места, куда я вонзила нож, тянулась едва заметная, тонкая, как паутинка, серебристая нить. Она уходила сквозь каменную толщу стен наружу и указывала в одном направлении — на юго-запад. Туда, где столица. Где будет Великий Турнир.

Что это? Остаточный след магии? Или нечто большее? Указатель? Предупреждение? Эхо проклятия, которое всё ещё живо и ждёт своего часа? Нить пульсировала едва заметным серебристым светом, и от этой пульсации внутри разливался холодок тревоги. Что за сила стояла за идолом? Почему её следы ведут прямо к нашей цели? Вопросы роились в голове, не находя ответа, и я знала, что пока никому об этом не скажу. Ни к чему. Мы только что пережили один кошмар — новый, когда даже не знаешь, с чем столкнулся, им не нужен.

Конец четырнадцатой главы