Янтарная нота. Глава 15.1

Я лежала, не открывая глаз, и прислушивалась к тому, как ноет каждая мышца, саднит сбитую на локтях и коленях кожу, как гудит голова после вчерашнего. Нет, не после сна — после того кошмара, что едва не разорвал нас на части в подвале проклятого храма. Рядом, на куче тряпья, служившей постелью, заворочалась Рилет, пробормотала что-то неразборчивое и затихла. Я заставила себя открыть глаза и тут же наткнулась на пристальный, холодный взгляд.

Каллан сидел у выхода, прислонившись спиной к массивной, обитой ржавым железом двери, и точил меч. В сером утреннем полумраке, сочившемся сквозь щели в каменной кладке, его движения были медленными, ритмичными, почти гипнотическими. Вжик-вжик-вжик — звук стали о камень разносился по подвалу, отсчитывая мгновения новой жизни, подаренной нам чудом. Я смотрела на его руки: на разбитые костяшки, уже покрывшиеся коркой запёкшейся крови, на длинные сильные пальцы, сжимавшие рукоять бруска, и вспоминала, как вчера эти же пальцы едва не задушили человека — не врага, а такую же жертву проклятого места.

Он уже был полностью одет и собран, словно не случилось этой страшной, изматывающей схватки, словно не на его лице сейчас наливался багровым и фиолетовым огромный синяк, а рассечённая бровь не запеклась чёрной коркой. «Железный человек», — пронеслось в голове с оттенком горечи и какого-то болезненного, невольного восхищения. Заметив мой взгляд, Каллан замер на мгновение, коротко кивнул и снова вернулся к своему занятию. Ни слова о том, что произошло. Ни упрёка за поцелуй, ни благодарности за спасение. Только холодная, деловая отстранённость, и от этой отстранённости под ложечкой опять засосало знакомое, муторное чувство — смесь стыда и бессильного, глухого раздражения. Сколько еще будут продолжаться эти эмоциональные качели?

Рилет наконец села, зевая и потягиваясь так, что хрустнули суставы. Выглядела она не лучше нас: куртка, в которой вчера рылась в вещах Рокси, оказалась безнадёжно испорчена, на скуле красовался свежий синяк — память о драке, — а волосы сбились в один спутанный, грязный ком.

— Доброе утро, — буркнула она, оглядывая разгромленный подвал. Взгляд задержался на обугленных остатках чёрного столба в углу, и по лицу пробежала тень. — Снилось, что всё это дурной сон. Проснулась — вроде нет. Жаль. Очень жаль, я так считаю!

— Пора выдвигаться, — сухой, ровный голос Каллана разрушил остатки утренней тишины. Он поднялся, убрал брусок в подсумок и вложил меч в ножны. — Гроза закончилась ещё ночью. Тракт после такого ливня наверняка размыло, да и возвращаться туда — плохая мысль. Пойдём лесом, здесь должны быть старые охотничьи тропы.

Мы не спорили. Молча собрали немудрёные пожитки, поднялись по каменным ступеням в мёртвый, лишённый крыши храм и навьючили Гнидку, которой, казалось, не было никакого дела до того, что она простояла тут всю ночь одна. Снаружи царили серость и промозглость. Воздух, пропитанный влагой и запахом мокрой золы, казался густым, как кисель.

Шли уже несколько часов. Лес, которым вёл нас Каллан, не походил на те сказочные чащи, что рисовало воображение, когда я думала о мире меча и магии. Это был лес-калека, лес-призрак. Деревья — в основном дубы и буки — стояли мёртвые или умирающие: стволы, испещрённые глубокими рваными шрамами, чернели от сырости и гнили, а корявые, скрюченные артритом ветви тянулись к небу в немой мольбе. Многие были повалены — не бурей, а руками человека: тут и там виднелись старые, заплывшие смолой пни с ровными, как стол, спилами, свидетельствовавшими о давней, планомерной вырубке. Под ногами, сквозь толстый слой прелых листьев, то и дело проступали остатки истлевших бревенчатых мостков и заросшие мхом колеи. Когда-то здесь кипела жизнь, но теперь от неё остался лишь запах тлена и запустения.

Мы шли молча, и тишина эта давила на плечи, заставляя сердце сжиматься в глухой, тошнотворной тревоге. Изуродованная, вырубленная земля служила зримым, осязаемым доказательством чьей-то безжалостной воли. Невольно вспомнился витраж в храме — тёплые, улыбающиеся женщины в кокошниках, ведущие хоровод среди пшеницы, — и в груди поднялась ярость.

— Зачем? — спросила я, и собственный голос прозвучал хрипло, надтреснуто, разрушая гнетущую тишину. — Зачем всё это? Неужели нельзя было просто... оставить?

Каллан, шедший впереди, не обернулся, но шаг его чуть замедлился.

— Арториус никогда не делает что-то «просто», — ответил он ровным, безжизненным голосом. — Здесь, насколько помню карты, тянулись огромные дубовые рощи. Лучшая древесина в королевстве, корабельный лес. Война с магами потребовала ресурсов — вырубили всё под корень, сплавили вниз по реке, а то, что осталось, добили специальными зельями или огнём, чтобы врагу негде было укрыться. Обычная тактика выжженной земли.

Рилет, шедшая сзади с Гнидкой в поводу, сплюнула на землю.

— Обычная тактика, — эхом повторила она с ядовитой, презрительной интонацией. — До чего же я обожаю эту вашу «обычную тактику»! Сжигать, вырубать, зачищать... А потом удивляться, почему твари лезут из всех щелей и маги сходят с ума. Тут даже дураку понятно: земля всё помнит, я так считаю.

Я молча кивнула, соглашаясь, и в этот миг изуродованный лес кончился — резко, внезапно, словно кто-то прочертил невидимую границу. Только что мы шли среди мёртвых, искалеченных стволов — и вдруг упёрлись в стену. Нет, не в каменную стену — в стену деревьев. Они вздымались перед нами, точно колонны исполинского, непостижимого уму собора: невероятно высокие, с идеально гладкими серебристо-серыми стволами, уходящими в низкий, клубящийся утренний туман так высоко, что крон не было видно. Стволы казались полыми внутри — гигантские органные трубы, — и в их структуре не чувствовалось ни коры, ни привычной древесной плоти, скорее, нечто окаменевшее, застывший шёпот. Земля под ними была устлана не гнилью и мхом, а широкими, коваными из серебра листьями, которые медленно, почти незаметно для глаза колыхались у самой земли, хотя воздух оставался абсолютно неподвижен.

И тишина. Она обрушилась, как проклятие: глубокая, звенящая, абсолютная. В ней биение моего собственного сердца отдавалось в висках ударами огромного погребального колокола. Ни пения птиц, ни шороха листьев под ногами, ни даже дыхания спутников — лишь пугающий, всепоглощающий вакуум, давивший на барабанные перепонки и рождавший в душе безотчётный, животный ужас. Гнидка, до того покорно бредшая за Рилет, вдруг всхрапнула, забила копытами и попятилась, мотая головой. Она чуяла то, чего мы, люди, ещё не могли осознать, — странность, въевшуюся в само основание этого места.

— Клянусь всеми богами... — выдохнула Рилет одними губами, и звук её голоса, едва родившись, тут же умер, поглощённый жадной тишиной. Она заворожённо смотрела вверх, на уходящие в небо стволы, и в глазах, обычно насмешливых и циничных, застыло непривычное, почти детское изумление. — Это что за хрень такая?

Каллан стоял неподвижно, и лицо его, обращённое к деревьям, было непроницаемо, как маска. Но я видела, как напряглась спина, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев. Он не знал. И это незнание пугало его так же, как и нас.

Он медлил с ответом, и пауза затягивалась, становясь почти неприличной.

— Поющий Лес, — наконец произнёс Каллан тихим, странно приглушённым голосом. — Я слышал о нём в детстве от... одного человека. Старые легенды. Считал их сказками. Местные говорили, что здесь когда-то жили духи и феи, помогали окрестным деревням с урожаем, лечили скот. И что лес этот... пел. Каждое дерево издавало свою ноту, когда ветер касался стволов.

Он замолчал, и я вздрогнула, представив себе целый лес, поющий сложную, гармоничную мелодию, созданную дыханием самой земли.

— А потом пришёл Арториус, — голос Рилет прозвучал резко, грубо разрывая очарование легенды. Она со злостью хлестнула поводом по сапогу. — И лес «замолчал», я так понимаю. Как и всё в этой стране. Ну просто прекрасно. Идти туда, значит, нельзя, а обходить — лишнее время, которое, как вы помните, у нас не резиновое. Турнир ждать не будет.

Каллан не ответил на выпад. Просто стоял и смотрел вглубь Леса, и я знала: в голове у него сейчас происходит сложный, мучительный расчёт — оцениваются риски, взвешиваются альтернативы, ищется оптимальный путь.

Я отошла на несколько шагов в сторону, к самой границе, где мёртвая, усыпанная хвоей земля сменялась ковром живых серебристых листьев. Мне нужно было увидеть, понять — что-то внутри, странное, тревожное чувство, тянуло к этому месту. Пальцы сами, словно подчиняясь чужой воле, нырнули в карман и сомкнулись на прохладной гладкой поверхности Осколка. Он был тёплым — не обжигающим, как вчера, когда сопротивлялся тьме идола, а уютно, почти ласково тёплым, точно нагретый солнцем камень на берегу моря.

Я украдкой, стараясь, чтобы движения не заметили ни Каллан, ни Рилет, достала артефакт и поднесла к глазу — и замерла, потрясённая, забыв, как дышать.

Монохромный мир Леса был прекрасен. Он не был пустым: ни капли той липкой, отвратительной тьмы, что клубилась вокруг идола в подвале. Весь Лес, от корней до скрытых туманом крон, пронизывали тончайшие сияющие нити — золотистые, зеленоватые, тёплые. Они сплетались в сложную, невероятно гармоничную сеть, которая дышала, пульсировала, жила своей, непостижимой для меня жизнью. Это не было похоже на агрессивную, хищную магию жезла Нилрема — нечто совершенно иное: древнее, спокойное, мирное. Словно сама земля, сами камни и стволы оказались пронизаны застывшей музыкой, ожидающей своего часа. Я видела, как нити тянутся к нам, осторожно касаются силуэтов и, не находя во мне привычной искры, отступают в недоумении.

«Он не враждебен, — пронеслась в голове ясная, чёткая мысль. — Он... ждёт. Чего-то ждёт. Или кого-то».

Я опустила Осколок и с трудом сглотнула. Сердце колотилось уже не от страха, а от странного, щемящего предчувствия. Этот лес был не просто декорацией — он был свидетелем и жертвой, а возможно, и хранителем чего-то важного.

— Мы идём, — голос Каллана разрушил всю магию момента. Он принял решение, и теперь слова звучали сухо, как приказ. — Неизвестно, какие защитные чары здесь ещё работают. Идти след в след, не шуметь, ничего не ломать. Ясно?

Рилет хмыкнула, но спорить не стала. Поджав губы, она поправила поклажу на понурой, испуганной Гнидке и решительно повела её к границе. Я бросила последний взгляд на стену мёртвого, изуродованного леса за спиной, а затем — на сияющую, полную тайной жизни стену перед нами.

Каллан шагнул первым. Сапог опустился на ковёр серебристых листьев, и тишина, казалось, сделалась ещё глубже, ещё напряжённее — золотистые нити в моём видении дрогнули, натянулись, реагируя на чужеродное присутствие. Рилет, ведя упирающуюся Гнидку, шагнула следом, и лошадь, переступив невидимую границу, вдруг замерла, перестала сопротивляться и пошла так тихо, словно боялась нарушить священный покой этого места.

Задержав дыхание, я сделала шаг вперёд. Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как вода, и в ушах на мгновение зазвенело от давления чужой, древней магии, ощупывавшей всю меня, до самых костей. Переход оказался резким, осязаемым, почти физическим.