Глава 17.2

Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. Я считала их, потому что больше нечем было занять голову, пока очередь медленно, неумолимо ползла вперёд, как огромная гусеница. Арка осталась позади, но до столов проверяющих было ещё далеко. Гнидка, уставшая стоять на месте, переступала с ноги на ногу, всхрапывала, косила умным полным укора глазом на Рилет; та то и дело поглаживала лошадиную морду и что-то шептала — успокаивающее, наверное, хотя я сомневалась, что лошади понимают слова. Они чувствуют интонацию, тепло, уверенность. Или её отсутствие.

Каллан стоял, прислонившись плечом к телеге, застрявшей перед нами: какой-то торговец сбился с пути, и возница отчаянно спорил со стражниками, размахивая руками и потрясая пергаментами, которые никто не хотел читать. Рыцарь молчал, но я видела, как напряжены плечи, как пальцы, сжимавшие рукоять меча, то смыкались, то размыкались, словно считали пульс — свой или чей-то чужой. Он не смотрел на меня, не смотрел на Рилет. Взгляд был прикован к столам, к серым фигурам инквизиторов, сновавших между рядами; в этом взгляде читалось нечто, отчего сжималось сердце. Ожидание. Давнее, тяжёлое ожидание, преследовавшее, наверное, всю жизнь. Жди приказа. Жди разрешения. Жди, когда скажут, что можно дышать.

Рилет, в отличие от нас, не скучала. Крутила головой, разглядывала прибывающих и то и дело комментировала — шёпотом, чтобы не привлекать внимания стражников, но с той особенной, почти злой насмешкой, которую я научилась распознавать как защитную реакцию на страх.

— Вон тот, в синем плаще, — Рилет кивнула в сторону крытой повозки, откуда вылезал грузный мужчина с красным потным лицом и золотой цепью на шее, сверкавшей даже в сером свете. — Торговец шерстью из восточных провинций. Был здесь со старым отцом годы назад, когда Турнир только начинался. Тогда его возили в карете с позолоченными колёсами. Видимо, дела пошатнулись. Или просто не хочет привлекать внимание. Думает, если приедет в простой повозке, инквизиторы не запомнят его лицо. Глупый. Они запоминают всех. Особенно тех, кто пытается выглядеть беднее, чем есть.

Я слушала, не столько запоминая слова, сколько впитывая интонации, ту смесь цинизма и боли, проступавшую сквозь каждую фразу. Рилет знала этот город так, как знают тюрьму, в которой провели слишком много лет, — каждую трещину на стене, каждый запах, каждое лицо надзирателя. Знание не приносило радости — оно было инструментом, оружием, той самой бритвой за голенищем сапога на случай, если придётся резать.

— А вон те, — палец дёрнулся в другую сторону, где мимо проехала группа всадников в простых дорожных плащах, но с хорошими дорогими мечами на поясах. — Наёмники. С материка, с юга, судя по смуглой коже и манере держаться. На Турнир их нанимают для охраны, иногда для участия в командных состязаниях. Если есть золото и связи. Если нет — встают в очередь, как мы, и ждут, пока кто-нибудь сжалится.

Рилет усмехнулась, и в усмешке прозвучала горечь.

— Но никто не сжалится. Здесь так не принято. Либо платишь, либо ждёшь. Либо ты «свой», либо никто.

Я слушала, и в голове, как навязчивая мелодия, звучали эти слова:«Либо свой, либо никто». Универсальное правило, не требующее доказательств. В Лунной Империи я была чужой — и Дамиэн едва не убил меня, потому что чужим не место в его мире; ещё и ненужной, но это опустим... В Авалории я оказалась чужой вдвойне — чужестранка, беглянка, «пустая», лишённая магии. Если бы не Рилет и Каллан, наверное, уже давно исчезла бы в подвалах Капитула, не оставив следов.

Наконец, через два часа, показавшихся вечностью, подошли к развилке. Дорога, ведущая к огромному проёму в крепостной стене, разветвлялась на несколько потоков; каждый отмечен табличкой с надписью, вырезанной на дереве и выкрашенной в чёрный цвет — официальный, строгий, не оставляющий сомнений в том, кто здесь главный.

Первый, самый широкий и короткий, вёл к отдельному проходу, над которым развевались флаги с гербами знатных домов. Туда, не останавливаясь, сворачивали кареты, крытые повозки, всадники в дорогих доспехах. Дворяне. Им не нужно ждать и объяснять, кто они. Их встречали почтительные поклоны и быстрая проверка, которую никто не называл проверкой, — приглашение пройти быстрее, чем успеваешь моргнуть.

Второй поток, чуть уже, вёл к другим воротам, где толпились купцы. Я узнала их по одежде — добротной, но не броской; по лицам — озабоченным, но не испуганным; по манере держаться — уверенной, но не наглой. У них были товары и время, которое не хотелось терять. Но правила знали: заплатишь пошлину — пройдёшь; нет — жди, пока чиновник соизволит обратить внимание.

Третий поток, узкий, но различимый, вёл к палаткам, где, судя по вывескам, регистрировали участников Турнира. Там толпились рыцари — в доспехах, при оружии, с гербами на плащах и щитах. Смеялись, переговаривались, хлопали друг друга по плечам; в этом шуме, гомоне, почти братской фамильярности чувствовалось нечто, отчего заныло под ложечкой. Они были своими. Знали, куда идут. Не боялись.

Четвёртый — тот, куда направляли всех остальных, — оказался самым широким и самым медленным. Ремесленники, крестьяне, паломники, нищие, бродяги, те, у кого не было ни денег, ни связей, ни гербов на плащах. Все стояли в очереди, как мы, и ждали: когда чиновник соизволит поднять голову, когда солдат проверит мешки, когда инквизитор задаст те самые вопросы, на которые нет правильных ответов.

Каллан, стоявший рядом, на мгновение замер, глядя на третий поток, туда, где регистрировались рыцари. Рука дёрнулась, пальцы сжались на эфесе меча, желваки на скулах заходили ходуном. Рыцарь мог пойти туда: статус, орденский перстень — всё было, чтобы пройти без очереди, без унизительной проверки, без вопросов, на которые не хотел отвечать.

Но Каллан не пошёл. Не знаю, что остановило: гордость, осторожность или просто усталость оттого, что всю жизнь приходится доказывать своё «свой», даже когда уже не уверен, правда ли это.

— Идём в общий поток, — голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Не нужно привлекать внимание.

Рилет кивнула; в глазах, обычно насмешливых, мелькнуло уважение. Она понимала: иногда лучше быть никем, чем кем-то, кто привлекает слишком много вопросов.

Свернули в четвёртый поток. Через полчаса, когда солнце поднялось достаточно высоко и начало печь немилосердно, а пыль сделалась густой, будто резать ножом, подошли к одному из столов. За ним сидел писец — лет двадцати пяти, с бледным измождённым лицом, тонкими бескровными губами и глазами, видевшими всё и не удивлявшимися ничему. Мантия серая, как у всех; перо в руке, чернильница перед ним, стопка пергаментов справа и слева — уже заполненных, исписанных мелким убористым почерком, от которого разболелась голова.

Рядом, чуть позади, стоял солдат в чёрной кирасе, с алебардой, тускло блестевшей на солнце, и лицом, высеченным из камня. Он не смотрел на нас, а сквозь — туда, где очередь медленно, неумолимо двигалась вперёд. Взгляд не содержал ни капли человеческого участия, только функцию, только долг.

— Имя, цель прибытия, место проживания, — писец заговорил, не поднимая головы. Голос монотонный, как жужжание мухи в банке; от этого жужжания заныли зубы.

— Рилет Скроул, — моя спутница шагнула вперёд; голос, обычно резкий и громкий, сделался мягче, почти вкрадчивым. — Со спутниками. Цель — посетить Великий Турнир. Место проживания — пока не определились, но планируем снять комнату в «Золотом Кабане» или около того.

Говорила быстро, но не слишком, уверенно, но не нагло. В манере — в том, как держала плечи, как смотрела на писца, — чувствовалось нечто, что мог бы заметить даже безучастный стражник: Рилет когда-то жила в столице. Достаточно долго, чтобы выучить правила игры, где каждый шаг, слово, взгляд становятся уликой или защитой.

Писец поднял голову. Бледно-голубые, почти бесцветные глаза скользнули по Рилет, по мне, по Каллану; задержались на мгновение на его мече, плаще, гербе, вышитом на плече. Я видела, как напряглись пальцы, сжимавшие перо, как чуть заметно дрогнули брови. Узнал. Или, по крайней мере, понял: перед ним не просто путник.

— А ваши спутники? — голос стал внимательнее. — Кто они? Откуда? Какое отношение имеют к вам?

Рилет не моргнула.

— Алиса Морриган, — кивнула в мою сторону. — Моя кузина. Приехала издалека, чтобы повидать мир. Не говорит много, поэтому я отвечаю за неё.

Я опустила глаза, стараясь выглядеть застенчивой и испуганной — что не требовало усилий: внутри колотился тот липкий, тошнотворный страх, преследовавший с самого приближения к воротам. Я не знала, проверяют ли здесь документы, и если да — что показывать. В Лунной Империи бумаги остались там, в прошлой жизни, вместе с платьями и украшениями, подаренными Дамиэном перед тем, как он попытался меня убить.

— А он? — перо указало на Каллана.

— Сэр Каллан де Верн, — Рилет произнесла имя так, будто речь шла о погоде, — наш попутчик. Ехал с нами от самого Карн-Дума, помогал с дорогой. Решил тоже посетить Турнир.

Писец замер. Пальцы, сжимавшие перо, побелели; на бледном лице выступил лёгкий румянец — не смущения, скорее напряжения. Он узнал имя. Конечно, узнал. Каллан де Верн не просто рыцарь. Человек, чьё прошлое исписано кровью и предательством так же густо, как эти пергаменты — чернилами.

— Рыцарь Ордена святого Георгия, — медленно, почти по слогам, произнёс писец; голос сделался тише, но острее. — Путешествует без ордена? У вас отдельная миссия, сэр? Почему не зарегистрированы как участник или гость Турнира?

Вопросы сыпались быстро, один за другим, и в каждом чувствовалась не просто формальность, а живой интерес. Каллан шагнул вперёд. Лицо оставалось непроницаемым, как стена; голос звучал ровно, почти скучающе — но я знала, сколько усилий стоит это спокойствие.

— Личные обстоятельства, — ответил коротко. — Не участник, не гость. Просто путник, решивший посмотреть на праздник, как тысячи других.

— Личные обстоятельства, — повторил писец; в голосе послышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — У рыцаря святого Георгия не бывает личных обстоятельств, сэр. Есть долг перед орденом, короной, королём. Если вы здесь, но не зарегистрированы, это может быть расценено как...

— Как что? — Каллан перебил; в голосе, в том, как подался вперёд, на мгновение мелькнула та самая сталь, которую я слышала только в бою. — Как дезертирство? Предательство? Я выполнил все задания, отчитался перед Капитулом. Теперь волен распоряжаться своим временем.

Повисла пауза. Писец смотрел на Каллана, Каллан на писца; между ними, как лезвие ножа, висело напряжение. Я затаила дыхание, сердце колотилось где-то в горле. Рядом кипела работа — люди двигались, спрашивали, отвечали, платили, ждали, — но здесь, в этом маленьком пространстве, время остановилось.

Наконец писец отвёл взгляд. В глазах мелькнуло что-то — усталость, или понимание, что с этим человеком лучше не связываться. Или, наоборот, что лучше связаться, но позже, не здесь, не при свидетелях.

— Хорошо, — голос снова стал монотонным, механическим. — Пройдите. Но имейте в виду, сэр де Верн: за вами наблюдают. Всегда наблюдают. Особенно здесь.

Писец махнул рукой, давая знак солдату пропустить нас. Я уже шагнула вперёд, когда заметила, что его взгляд остановился на мне. В этом взгляде было нечто, отчего внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулся ледяной червячок тревоги. Он запомнил. Не лицо, может быть, не имя, но сам факт: я была здесь, с Калланом и Рилет, в этой компании. И когда-нибудь, возможно, это всплывёт.

Но прежде чем я успела сделать ещё шаг, один из артефактов — небольшой кристалл, лежавший на столе среди пергаментов и чернильниц, — вдруг замерцал. Я заметила это не сразу, только краем глаза, потому что свет был тусклым, а кристалл, казалось, просто отражал солнце. Но потом увидела: он мерцал изнутри. Слабо, едва заметно, как уголёк в золе, вот-вот готовый погаснуть.

Писец тоже заметил. Пальцы, только что расслабленные, снова сжались на пере; взгляд переметнулся с кристалла на меня. Нахмурился. Снова на кристалл, потом на меня. И в этом взгляде — в том, как медленно, почти неохотно поднялась рука, останавливая солдата, уже собиравшегося пропустить нас, — я прочитала то, от чего кровь застыла в жилах. Не страх. Не подозрение. Недоумение.

— Задержитесь, — голос, только что равнодушный, теперь звучал острее, внимательнее. — Вам нужно пройти дополнительную проверку.

Сердце пропустило удар. Рилет, стоявшая рядом, напряглась всем телом; Каллан шагнул ближе, заслоняя собой. Время растянулось до бесконечности, каждый звук — скрип пера, шелест пергамента, дыхание солдата — сделался оглушительным. Я поняла: артефакт среагировал на меня. Не на Каллана с его демоном, не на Рилет с дремлющей внутри магией, а на меня. На «пустую», лишённую магии, чужую в этом мире.

Артефакт не знал, что со мной делать. Я не вписывалась в программу: не давала той вспышки, которую он ожидал, не вызывала тревоги, положенной каждому магу, проходящему через ворота. Я была белым шумом, ошибкой, иррегулярностью.

— В чём дело? — голос Каллана прозвучал резко, почти грубо. Рыцарь шагнул вперёд, встал между мной и столом; рука, лежавшая на эфесе меча, сжалась так, что побелели костяшки. — Мы уже ответили на все вопросы. Есть право пройти.

— Есть, — согласился писец; в голосе послышалась та вкрадчивая, почти слащавая нотка, от которой по спине побежали мурашки. — Но есть обязанность проверять всех, кто вызывает вопросы. А ваша спутница, — он кивнул в мою сторону, взгляд скользнул по лицу, остановился на глазах, — вызывает вопросы. Артефакт показывает аномалию. Слишком слабый отклик. Как будто... в ней вообще ничего нет.

Писец замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Внутри, в самой глубине, разлился холод — тот самый, что я чувствовала в шахтах, глядя в глаза твари, занесшей мандибулы для удара. Страх. Не паника, нет, а холодный, ледяной страх, заставляющий тело действовать, даже когда разум отказывается верить.

— Как будто в ней ничего нет, — повторил писец; в голосе послышалось нечто похожее на любопытство. — Но вы здесь, дышите, смотрите на меня. Значит, существуете. Вопрос только в том, что вы такое.

Рилет шагнула вперёд; лицо, обычно насмешливое, сделалось бледным, как полотно. Но голос звучал ровно, почти спокойно.

— Она моя кузина, — в голосе прозвучала та самая сталь, которую я слышала только в минуты настоящей опасности. — С отдалённых южных островов. Может быть слабый дар, не всегда улавливаемый артефактами. Бывает такое, я знаю. Иногда кристаллы капризничают, особенно когда давно не чищены.

Рилет усмехнулась — криво, невесело, но с вызовом.

— Не станете же задерживать человека только потому, что ваша машина дала сбой?

Писец молчал. Пальцы, сжимавшие перо, расслабились; взгляд перешёл с меня на кристалл, с кристалла на Рилет, с Рилет на Каллана. Взвешивал, думал, решал: стоит ли связываться с рыцарем, чьё имя знает вся столица, и женщиной, говорящей так, будто знает, о чём толкует.

Наконец кивнул — резко, коротко, как отрубил.

— Проходите, — голос снова стал монотонным, равнодушным. — Но напоминаю: в столице за вами будут наблюдать. Артефакты повсюду. И если что-то пойдёт не так... мы знаем, где вас искать.

Он махнул рукой; солдат, всё это время стоявший неподвижно, шагнул в сторону, открывая проход. Мы двинулись вперёд, каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в болоте. Я чувствовала на себе взгляд писца — тяжёлый, изучающий, не отпускающий до тех пор, пока мы не скрылись в тени арки.

И только когда город поглотил нас, когда стены сомкнулись сзади, а впереди открылись узкие извилистые улицы с домами, прижавшимися друг к другу, как испуганные звери, я позволила себе выдохнуть. Руки дрожали, ноги подкашивались, в горле стоял ком, который никак не удавалось проглотить.

— Ты как? — тихо спросила Рилет, беря меня за локоть.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Внутри, под слоями усталости и страха, пульсировала одна мысль: они заметили. Не поняли, не осознали, но заметили. Артефакт среагировал на «пустоту», на то, что делало меня чужой в этом мире. Если такие артефакты были повсюду — на воротах, улицах, в тавернах, во дворце, — рано или поздно кто-то задаст правильные вопросы. Не из любопытства, нет. Из долга, подозрительности, той самой паранойи, что пронизывала Авалорию до самых костей.

Каллан шёл сзади, и я чувствовала его присутствие — твёрдое, надёжное, но даже оно не могло унять дрожь. Вопрос писца всё ещё звучал в ушах, как похоронный звон: «Вопрос только в том, что вы такое». И я не знала ответа.

Не знала, была ли я Алисой, криминалистом из Санкт-Петербурга, случайно попавшим в другой мир. Или ошибкой, глюком, аномалией, которую этот мир пытался отторгнуть, как инородное тело. Или чем-то большим — тем, что могло изменить правила игры, если бы я поняла как.

Но сейчас, среди тысяч лиц, шума и гама, запахов дыма и страха, я знала одно: мы внутри. Прошли. И теперь нужно не просто выжить, а понять: кто мы, зачем здесь и что этот город, этот король, эта страна хотят от нас.

Рилет потянула за рукав.

— Пошли, — шепнула. — Нужно найти место, где остановиться. И поговорить. Без лишних ушей.

Я кивнула, заставила себя сделать шаг, второй, третий. Огромная очередь с бесконечными проверками осталась позади… Позади?

Сзади послышалось звяканье доспехов — слишком много, чтобы я решила, что это не за мной. Обернулась и увидела мужчину в сером камзоле в окружении пяти стражников. И поняла: на входе меня пропустили не просто так.