Глава 17.3

— Следуйте за мной.

Голос чиновника — или кем бы он ни был — прозвучал ровно, без угрозы, но и без приглашения. Просто констатация факта, не подлежащего обсуждению: я должна идти. Посмотрела на Рилет и Каллана. И пошла, потому что выбора не осталось. Стражники по бокам уже положили руки на эфесы мечей; в пустых, одинаковых глазах, как у всех «особых» солдат в Карн-Думе, не читалось ни капли сомнения.

Каллан шагнул вперёд. Плечи напряглись, рука, сжавшая эфес, побелела, на шее вздулась жилка — верный признак готовности рвануть следом, выхватить клинок, устроить тот самый хаос, которого мы так старательно избегали.

— Нет, — голос Рилет прозвучал резко, как удар хлыста; она схватила Каллана за локоть, удерживая на месте. — Не усугубляй. Ей ничего не сделают. Просто проверят и отпустят. Не будут же голову рубить.

Говорила тихо, почти шёпотом, но в голосе, в том, как пальцы впились в рукав плаща, чувствовалась сталь, которую я слышала только в минуты настоящей опасности. Рилет не была уверена — блефовала. Но знала: если рыцарь сорвётся, мы все трое не выйдем с этой улицы живыми. Или выйдем, но уже не теми, кем вошли.

Каллан замер. Ледяные глаза, обычно такие непроницаемые, полыхнули чем-то тёмным, почти звериным. Но он не двинулся. Только смотрел на меня — долго, тяжело. В этом взгляде я прочитала то, что не нуждалось в словах: «Я рядом. Если что — приду. Не бойся».

Я кивнула, заставляя себя улыбнуться — криво, натянуто, но достаточно, чтобы он понял: я справлюсь. Должна справиться. Другого выхода нет.

Чиновник, не дожидаясь, пока я наберусь смелости, развернулся и зашагал прочь — быстрым деловым шагом, не оглядываясь, будто моё присутствие было лишь досадной помехой, которую следовало устранить как можно скорее. Стражники двинулись следом; я, повинуясь не столько приказу, сколько инстинкту, пошла за ними, чувствуя, как спину сверлят взгляды Рилет и Каллана.

Повернули обратно к крепостной стене, прошли через лабиринт временных перегородок — оттуда виднелись столы с писцами, всё так же скрипевшими перьями, очереди, всё так же медленно ползшие вперёд, солдаты, смотревшие сквозь толпу пустыми одинаковыми глазами. Потом свернули в узкий коридор, вырубленный прямо в толще крепостной стены; мир снаружи исчез — вместе с шумом, гомоном, запахами.

Здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Тишина давила на уши, заставляла сердце биться быстрее, а мысли путаться в липкую тошнотворную паутину страха. Коридор, освещённый редкими факелами в железных кольцах на стенах, тянулся вперёд; каждый шаг отдавался глухим многократно усиленным эхом, которое, казалось, возвращалось из преисподней.

Стражники шли по бокам — один слева, один справа. Я чувствовала их присутствие как физическое давление. Они не касались меня, не говорили ни слова, но в молчании, в размеренных тяжёлых шагах было нечто пугающее, почти гипнотическое. Они были частью стены, системы, того самого механизма, перемалывавшего тысячи людей, не замечая их лиц.

Чиновник остановился перед дверью — массивной, деревянной, обитой железом, с тяжёлым кольцом вместо ручки. Отворил, жестом приглашая войти. Я шагнула внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Комната оказалась небольшой — шагов пять в длину и три в ширину, — без окон, с голыми каменными стенами, давившими на плечи и заставлявшими дышать чаще, мельче, поверхностно. Посередине стоял массивный дубовый стол с потёртой столешницей, на которой виднелись пятна от чернил и, кажется, от крови. Вокруг — несколько стульев, таких же массивных, неудобных, с высокими спинками и подлокотниками в форме львиных голов. На полке у стены лежали артефакты: кристаллы разного размера, металлические пластины, покрытые рунами, и странное устройство, похожее на песочные часы, только вместо песка внутри переливалась серебристая жидкость, пульсировавшая в такт неведомому ритму.

Атмосфера казалась неприятной, но не угрожающей — пока. Здесь не было пыточных инструментов, кровавых пятен на полу, того липкого тошнотворного запаха страха, которым пропитался Капитул в Карн-Думе. Но чувствовалось нечто другое — холодное, безличное, механическое. Комната создана не для жестокости, а для эффективности: обрабатывать людей, как документы, бумаги, цифры в отчёте.

Чиновник прошёл к столу, сел и жестом указал на стул напротив. Стражники остались снаружи; дверь закрылась, щёлкнул замок. Внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулся ледяной червячок паники.

«Спокойно, — сказала я себе, садясь на скрипучий неудобный стул. — Это не Капитул. Просто проверка. Всё будет хорошо».

Я смотрела на чиновника, стараясь, чтобы лицо не выдавало того, что творилось внутри.

Чиновник оказался мужчиной лет сорока с лицом, видевшим слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы радоваться. Бледное, измождённое, с глубокими морщинами вокруг глаз и тонкими бескровными губами, сложенными в линию вечной ничем не прикрытой усталости. Русые волосы с обильной сединой на висках зачёсаны назад и скреплены кожаным шнурком. Серые, почти прозрачные глаза смотрели с тем гипнотическим спокойствием, которое бывает у людей, привыкших допрашивать и не привыкших верить ответам.

На нём — комзол из серой ткани, как одежда у всех чиновников, но из плотной дорогой ткани, с аккуратными стежками и серебряной застёжкой на вороте в виде раскрытой книги. На груди, на тонкой цепочке, висели очки в изящной оправе с круглыми линзами, увеличивавшими и без того большие немигающие глаза.

Он смотрел долго, очень долго; в этом неподвижном изучающем взгляде было нечто, отчего захотелось вжаться в стул, стать маленькой, незаметной, раствориться в воздухе. Но я выдержала. Заставила себя смотреть в ответ, не отводя глаз, не опуская головы. Страх — плохой советчик. Если покажешь слабость, сожрут. Не эти стены, не этот чиновник, а сама система, ждущая лишь одного: чтобы ты споткнулся.

— Алиса Морриган, — он произнёс имя медленно, по слогам, будто пробуя на вкус. — С Южных островов, как я понимаю. Спутница сказала, что вы недавно прибыли в Авалорию. Откуда именно, если не секрет?

— С Южных островов, да, — голос старался звучать ровно, без дрожи, сжимавшей горло. — Маленькая деревня на побережье. Вряд ли слышали. Называется Умоджа.

Чиновник кивнул, не выражая ни удивления, ни интереса. Длинные тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями забегали по столу, перебирая пергаменты. Каждый жест выверен, точен, почти механистичен — как у человека, делавшего одно и то же тысячи раз и уже не нуждавшегося в том, чтобы думать.

— Родители?

— Умерли, — это было почти правдой. Разве то, что осталось в Санкт-Петербурге, сейчас было для меня реальностью? Сном. — Когда я была маленькой. Меня воспитывала бабушка.

— Тоже умерла?

— Да. Несколько лет назад.

Чиновник снова кивнул, делая пометку на пергаменте. Перо скрипело, оставляя тонкие изящные линии; монотонный назойливый звук действовал на нервы, заставлял сжимать кулаки под столом, чтобы не выдать волнения.

— Образование? — спросил он, не поднимая головы. — Где обучались? Кто был наставником?

Я замерла. Этот вопрос опаснее предыдущих. На Южных островах, по легенде Рилет, не было школ и университетов — дети учились у старших ремеслу, грамоте, счёту. Если скажу, что не училась нигде, вызову подозрения: слишком хорошо говорю на местном наречии для деревенской девушки, не знавшей наставников.

— Бабушка учила, — осторожно ответила я. — Она была образованной женщиной. До переезда на острова её муж жил на материке, работал в какой-то канцелярии. Она говорила: знание — единственное, что не отнимут.

Чиновник поднял голову. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло нечто — не интерес, скорее профессиональное любопытство.

— Ваш дедушка работал в канцелярии? — в голосе, обычно равнодушном, прозвучала едва уловимая заинтересованность. — В какой именно? Могу проверить.

Я похолодела. Ловушка, и я почти попалась. В Авалории существовала бюрократия — я успела понять это по бесконечным спискам, писцам, пергаментам на столах. Если назову вымышленное имя или место, чиновник проверит. Легенда рухнет, как карточный домик.

— Не помню, — голос старался звучать печально, но не виновато. — Была слишком маленькой, когда бабушка рассказывала о деде. После её смерти... старалась не вспоминать. Слишком больно.

Чиновник помолчал, потом кивнул — едва заметно, почти неуловимо. В этом кивке я прочитала облегчение. Он не поверил мне, нет. Но принял версию, потому что она была удобной, не требовала дополнительных проверок, а у него оставались сотни людей для допроса сегодня.

— Хорошо, — голос снова стал монотонным, механическим. — Теперь проверим показания. Это не больно. Просто... необычно.

Он поднялся, подошёл к полке с артефактами и взял небольшой кристалл, размером с куриное яйцо, с тусклым мерцающим изнутри светом, похожим на уголёк в золе. Протянул руку; я, затаив дыхание, позволила взять себя за запястье.

Кристалл оказался холодным. Не ледяным, как Осколок, а именно холодным — неприятная пронизывающая холодность пробирала до костей и заставляла зубы стучать. Чиновник приложил его к внутренней стороне руки, туда, где тонкая кожа просвечивала голубыми нитями вен, и замер.

Я смотрела на кристалл. Внутри, под слоями усталости и страха, разливалась паника. Что он покажет? Что во мне нет магии? Что я пустая? Чужая? Или, наоборот, есть нечто, чего быть не должно?

Кристалл мерцал. Сначала слабо, едва заметно, потом ярче, потом снова затихал — словно не мог решить, как реагировать. Чиновник хмурился, переводил взгляд с показаний на меня и обратно; пальцы, сжимавшие артефакт, побелели.

— Странно, — сказал наконец; в голосе послышалось то самое недоумение, которое я уже слышала от писца у ворот. — Очень странно. У вас нет магического дара. Совсем. Ни следа. Ни искры.

Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Внутри, в самой глубине, шевельнулся ледяной червячок страха, преследовавший с тех пор, как я попала в этот мир.

«Неужели повторится? — мелькнуло в голове, и перед глазами встала картина: зал суда в Лунной Империи, обвинения в колдовстве, Валуа с холодной насмешливой улыбкой, толпа, жаждущая крови. — Неужели всё начнётся заново? Только теперь будут судить не за то, что ведьма, а за то, что пустая?»

— У каждого человека в Авалории есть магический дар, — чиновник говорил медленно, будто объяснял прописную истину ребёнку. — Даже у тех, кто никогда не колдовал. Даже у крестьян, умеющих только сеять и пахать. Даже у детей, ещё не научившихся говорить. Магия — не умение. Это часть нас. Как кровь, дыхание, биение сердца. И... наш мир в принципе так устроен. Не только Авалория.

Он поднял голову. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло не подозрение — удивление. Чистое, незамутнённое удивление человека, столкнувшегося с тем, что не вписывается в картину мира.

— А у вас — нет. Ничего. Ни следа. Ни даже рудиментарного отпечатка души, который есть у каждого родившегося на этой земле. Вы словно... пустота. Как будто вас вообще не существует.

Чиновник замолчал. В наступившей тишине я слышала, как бьётся сердце — гулко, часто, отдаваясь в висках, горле, кончиках пальцев. Мы смотрели друг на друга, и между нами, как лезвие ножа, висело напряжение.

— Откуда вы на самом деле, Алиса Морриган? — тихо спросил он; в голосе, в том, как произнёс моё имя, послышалось нечто большее, чем просто вопрос. — И что вы такое?

Я молчала. Не потому, что не хотела отвечать — потому, что не знала, что сказать. Правду? Что я из другого мира? Что меня переместили сюда против воли? Что Дамиэн, принц Лунной Империи, сначала заставил полюбить себя, а потом пытался убить?

Чиновник ждал. Пальцы, всё ещё сжимавшие кристалл, расслабились; он положил артефакт на стол рядом с пергаментами. Потом, не торопясь, достал из внутреннего кармана мантии небольшой кожаный, потёртый блокнот с застёжкой из слоновой кости и открыл его.

— Могу провести дополнительное расследование, — голос зазвучал с той методичной, почти скучающей интонацией, которую я слышала у писцов. — Запросить данные из других провинций, связаться с портовыми чиновниками, проверить корабельные журналы. Но это займёт время. А время, — он сделал паузу; в уголках губ мелькнула едва заметная кривая усмешка, — ресурс, которого у меня нет. Сегодня через ворота пройдёт больше тысячи человек. Завтра — ещё больше. Послезавтра начнётся Турнир, и поток станет неконтролируемым.

Чиновник захлопнул блокнот и убрал обратно в карман.

— Поэтому задам один вопрос, Алиса Морриган, и потребую честного ответа. Вы представляете угрозу для королевства, короля, порядка, который мы здесь поддерживаем?

Я смотрела на него. Внутри, под слоями усталости и страха, разливалось странное, почти спокойное понимание. Он не верил мне. Но он не хотел знать правду. Ему нужна была формальность, позволяющая закрыть дело и двигаться дальше. Истина — слишком тяжёлое бремя для человека, привыкшего работать с бумагами.

— Нет, — ответила я; голос, хоть и дрожал, звучал твёрже, чем ожидала. — Не представляю угрозы. Просто хочу посмотреть на Турнир. Как и тысячи других.

Чиновник кивнул. В бледных, почти прозрачных глазах мелькнуло что-то — усталость или облегчение. Он не поверил мне, но принял ответ, потому что так было проще, чем копать глубже.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Ваши спутники, наверное, уже заждались. Распоряжусь, чтобы вас вывели.

Он уже взялся за ручку двери, когда я, повинуясь внезапному импульсу, нащупала в кармане Осколок и сжала его в кулаке. Не поднося артефакт к глазам, нет — просто сжимая, чувствуя, как холодный камень пульсирует в ладони в такт сердцу.

И я увидела. Не чётко, не ярко, как прежде, когда подносила Осколок к глазу и смотрела сквозь него, как в подзорную трубу. Теперь всё иначе — размыто, на грани восприятия, как сон, который помнишь не образами, а ощущениями. Но я увидела. Все пергаменты на столе — списки, бланки, вопросы, ответы, пометки — были буквально пронизаны тончайшими серебристыми нитями. Такими же, как в артефактах проверки у ворот. Такими же, как та нить, что тянулась от разбитого идола ворона в храме ведьм.

Нити пульсировали, переливались, тянулись от каждого листа куда-то вверх, в стены, в потолок, и исчезали там, во тьме, теряясь в невидимой сети, опутывавшей, казалось, весь город. Информация стекалась. Каждое слово, каждая пометка чиновника, каждое движение пера — всё передавалось кому-то, кто сидел в тени и ждал.

«Бюрократическая машина Авалории, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — Не просто бумажная волокита. Единая магическая сеть, отслеживающая каждого. Каждое слово, шаг, ложь. И тот, кто стоит за ней, уже знает, кто мы такие. Или, по крайней мере, знает, что мы здесь».

Чиновник открыл дверь. Я шагнула к выходу, когда в коридоре послышались шаги — не тяжёлые, солдатские, а лёгкие, почти неслышные. Кто-то шёл быстро, уверенно, не спрашивая разрешения; этот кто-то, судя по тому, как вытянулся чиновник, как побледнело его лицо, занимал положение гораздо выше.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл человек — резко, будто спешил спасти меня от лишних расспросов.

Я не могла определить возраст. Узкое острое лицо с глубокими морщинами вокруг рта и глаз могло принадлежать и сорокалетнему мужчине, и шестидесятилетнему старику. Седые, почти белые волосы коротко стрижены и аккуратно зачёсаны назад. Тёмно-серые, почти чёрные глаза смотрели с тем холодным расчётливым интересом, который я уже видела у Нилрема, — только этот интерес был не безумным, а спокойным, уверенным, почти ленивым.

На нём — красная мантия с золотым шитьём по вороту и рукавам. На груди, на толстой золотой цепи, висели очки в тонкой изящной оправе с круглыми слегка затемнёнными линзами. В руке — чёрная лакированная трость с набалдашником из слоновой кости в форме совы.

Он вошёл и остановился, глядя на меня. Не на чиновника, не на стол с пергаментами, не на артефакты — на меня. В этом долгом неподвижном взгляде было нечто, отчего внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулось знакомое ледяное чувство. Он знал. Не всё, может быть, но достаточно, чтобы смотреть так спокойно, почти равнодушно, как на вещь, которую уже оценили и решили, стоит ли она внимания.

— Документы, — голос тихий, вкрадчивый, почти ласковый.

Чиновник без вопросов протянул пергаменты с моими показаниями. Человек в красной мантии взял их, пробежал глазами — быстро, но внимательно, — и вернул обратно. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Ни тени удивления, ни интереса. Только спокойствие, уверенность человека, привыкшего принимать решения, не советуясь с теми, кто ниже.

— Не задерживайте её, — произнёс он; в голосе послышалось то самое, отчего перехватило дыхание.

Он говорил не чиновнику. Он говорил кому-то другому — тому, кто стоял за дверью, кто наблюдал через магическую сеть, кто, возможно, уже знал о нас всё. Он давал разрешение. Отпускал меня. Не потому, что я была невиновна, а потому, что так было нужно.

Не спросив, кто я, откуда, зачем, мужчина развернулся и вышел так же тихо, как вошёл. Только трость мягко стукнула о каменный пол — ровный, мерный, неумолимый звук ещё долго звучал в ушах, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи.

Чиновник, всё ещё бледный, взял себя в руки.

— Вы свободны, — голос, обычно равнодушный, дрожал. — Ваши спутники ждут снаружи.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла в коридор. Стражники расступились, пропуская. Я пошла обратно — мимо факелов, каменных стен.

Рилет и Каллан ждали у выхода из зоны досмотра, на входе в улицы столицы.

— Всё хорошо. Просто... проверка. Отпустили, — предвосхитила я поток вопросов.

Каллан смотрел долгим пронзительным взглядом. Я знала: он не поверил. Но не стал спрашивать — не здесь, не сейчас.

Мы двинулись вперёд, в город. Я чувствовала, как на спине, между лопатками, горит чья-то метка. Невидимая, неосязаемая, но оттого не менее реальная. Тот человек — в красной мантии, с тростью и очками на золотой цепи — знал нечто, чего не знал чиновник. Знал, кто мы, зачем мы здесь и, возможно, уже решил, что с нами делать.