Глава 17.4

Не после серых, пропитанных страхом улиц Карн-Дума, не после чёрной выжженной земли угольных шахт, не после мёртвого леса и проклятых руин — я не была готова к такому. Артория сияла. Сверкала, переливалась, дышала жизнью с такой жадностью, таким отчаянным весельем, что на мгновение показалось: я ошиблась. Всё увиденное раньше — кошмарный сон, наваждение, морок, рассеявшийся, как только мы ступили на широкую мостовую.

Площадь, на которую вышли, оказалась огромной — вымощенной гладким, отполированным тысячами ног камнем, сверкавшим на солнце, как зеркало. В центре бил фонтан — не тот ржавый, убогий, в Карн-Думе, с единорогом, попирающим дракона, а настоящее произведение искусства: три мраморные нимфы, обнимающиеся в танце, из рук которых струилась чистая прозрачная вода, падая в огромную чашу из тёмного, почти чёрного гранита. Вода в фонтане была голубой — неестественно, невозможно голубой, как небо в ясный летний день. Я подумала: наверное, подкрашивают. Или, может быть, магия. Та самая, которую здесь запрещали, но использовали повсюду, где никто не смотрел.

Вокруг фонтана на скамейках и прямо на парапете сидели люди — хорошо одетые, сытые, улыбающиеся. Дети бегали, гонялись за голубями, которые, в отличие от карн-думских сородичей, были упитанными и совершенно не боялись людей. Музыканты — трое в ярких костюмах, с лютнями и флейтами — играли весёлую задорную мелодию, плывшую над площадью, проникавшую в каждый дом, в каждую душу. Торговцы выкрикивали цены на экзотические товары: шёлка из южных провинций, пряности с востока, украшения, стоившие, судя по блеску, целое состояние. Временные трибуны, возведённые вдоль главной улицы к предстоящему Турниру, украшали гирлянды из живых цветов и флаги всех знатных домов Авалории.

Рыцари в сияющих доспехах гарцевали на породистых лошадях, чьи гривы были заплетены в затейливые косы с лентами и колокольчиками. Оружие — мечи, копья, кинжалы — сверкало на солнце; казалось, эти люди не знают, что такое грязь, кровь и смерть. Они были картинкой, иллюстрацией к рыцарскому роману, который читаешь в детстве, мечтая о подвигах и прекрасных дамах.

Я смотрела на всё это и чувствовала, как внутри, под слоями усталости и страха, поднимается что-то тёмное, почти злое. Не зависть — нет. Отвращение. Потому что я знала цену этой красоте. Видела Карн-Дум, где люди умирали на виселицах за веру в старых богов. Видела шахты, где твари пожирали тех, кто работал на лордов, плевавших на их жизни. Видела Поющий Лес — умирающий, истекающий кровью, потому что кто-то решил, что магия — зло, а порядок — когда все молчат и кланяются.

«Сказка, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — Красивая, яркая сказка для тех, кто может позволить себе не заглядывать за фасад. А за фасадом — грязь, кровь и страх. Мы это знаем, видели. И никогда не сможем забыть».

Рилет, стоявшая рядом, тоже смотрела на площадь; в глазах, обычно таких насмешливых, сейчас читалась тоска, смешанная с горечью. Она знала цену этой красоте. Жила здесь, на улицах, сиявших чистотой и благополучием, — знала, где помойки, откуда вывозят мусор, где ночуют те, у кого нет денег на гостиницу. Эта площадь, фонтан, музыканты — всё было для неё не праздником, а маскарадом, на который она смотрела из-за кулис.

Каллан по обыкновению не выражал эмоций. Стоял, положив руку на эфес меча; взгляд сканировал толпу — быстро, внимательно, привычно. Он тоже чувствовал разрыв между показным и настоящим, и этот разрыв делал его ещё более напряжённым, настороженным.

Я снова сжала в кармане Осколок. Не вынимая, посмотрела на площадь — не поднося артефакт к глазам, а просто... ощущая. Новый уровень владения, открывшийся в кабинете под крепостной стеной, когда я увидела серебристые нити, пронизывающие пергаменты. Теперь не нужно подносить Осколок к глазу — я чувствовала магию кожей, дыханием, каждой клеткой, учившейся видеть скрытое.

И я увидела. В столице, в отличие от Карн-Дума, не было «серых» — такие солдаты встречались только на досмотре у входа. Не было пустых безликих солдат, которых создавал Нилрем, вживляя кристаллы в груди и превращая людей в инструменты. Здесь все были настоящими — я чувствовала по пульсации магии, исходившей от каждого прохожего, торговца, музыканта. Слабой, едва заметной, но живой. Как дыхание, как биение сердца, как напоминание: магия — не проклятие, а часть жизни, которую нельзя вырезать, не убив самого человека.

Внутри, под слоями усталости и страха, разлилось странное, почти горькое облегчение.

«Здесь нет «серых», — подумала я. — Технология Нилрема не дошла до столицы. Или дошла, но спрятана глубже. Или не нужна — потому что здесь все и так послушны. Страх въелся в кожу, дыхание, мысли, и люди подчиняются, даже не задумываясь о выборе».

Рилет дёрнула меня за рукав.

— Пошли, — голос, обычно громкий и уверенный, сейчас звучал с непривычной осторожностью. — Здесь слишком людно и слишком много глаз.

Мы двинулись за ней — не к центральным улицам, где толпились гости, не к площадям с музыкантами, а в сторону, в узкие переулки, уводившие прочь от праздничной суеты. Я не спрашивала, куда идём. Доверяла. И, может быть, в этом слепом, почти детском доверии было что-то неправильное, но после всего пережитого сегодня я не могла заставить себя сомневаться в единственной подруге в этом мире.

Праздничная столица, сиявшая золотом и мрамором, оставалась позади, уступая место узким улочкам, где дома лепились друг к другу, как нищие в очереди за подаянием. Мостовые, ещё недавно гладкие и чистые, сделались булыжными, с выбоинами и лужами, в которых плавал мусор. Фонари на стенах оказались разбиты, стёкла хрустели под ногами. Гербы знатных домов исчезли, уступив вывескам дешёвых таверн, лавок с подержанными вещами и сомнительных заведений, о которых лучше не думать.

Каллан нахмурился.

— Куда мы идём? — в голосе послышалось напряжение. — Это не самый безопасный район.

— Вот именно, — Рилет не обернулась. — В безопасных слишком много инквизиторов. А сюда они наверняка не суются. Небось боятся заразу подхватить.

Она усмехнулась — криво, невесело — и свернула в ещё более узкий переулок, где дома, казалось, смыкались над головой, оставляя лишь узкую полоску серого неба. Я зябко повела плечами: по спине бежали мурашки. Здесь, в тени, воздух был холоднее, и пахло не жареным мясом и духами, как на центральных улицах, а плесенью, сыростью и чем-то кислым, тошнотворным, отчего першило в горле.

Наконец Рилет остановилась перед небольшим двухэтажным домом, прижавшимся к стене соседнего здания, как испуганный зверь. Дом был старым: стены из тёмного выветрившегося камня, крыша, покрытая мхом и лишайником, окна, затянутые паутиной пыли. Но самое странное: дом явно разделён на две половины. Когда-то, наверное, в нём жили два разных человека или одна семья, потом разделившаяся.

Правая половина выглядела почти жилой: окна целы, из трубы вьётся тонкая струйка дыма, дверь массивная, дубовая, обитая железом, закрыта на тяжёлый засов. Левая, напротив, заброшена: окна заколочены досками, крыша местами провалилась, но поверх брошен дощатый настил. Двор перед этой частью зарос бурьяном — высоким, жёстким, с колючками и бледными чахлыми цветами.

Я смотрела на дом и не понимала, зачем Рилет привела нас сюда. В гостинице было бы удобнее, безопаснее, понятнее. Но спутница уже подошла к правой половине и постучала — три коротких удара, потом два длинных, потом снова коротких. Код?

Мы ждали долго. Так долго, что я начала думать: в доме никого нет. Потом за дверью послышались шаги — медленные, шаркающие, с паузами, будто идущий останавливался, прислушивался, решал, стоит ли открывать.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели показалось лицо. Оно было старым — очень старым, таким, что трудно определить возраст. Глубокие, как трещины на высохшей земле, морщины покрывали всё лицо, превращая его в маску, под которой, казалось, ничего не осталось — только кости и память. Выцветшие, почти белые глаза с мутной пеленой катаракты щурились, пытаясь разглядеть гостей. Тонкие бледные губы дрожали; скрюченные артритом руки с распухшими узловатыми суставами цеплялись за дверь.

Старуха смотрела долго, очень долго. Переводила взгляд с Рилет на меня, с меня на Каллана, с Каллана снова на Рилет. Морщины на лбу собирались в глубокие складки; я видела, как она силится вспомнить, узнать, понять.

Потом Рилет заговорила.

— Здравствуй, бабушка Дора, — тихо сказала она; в голосе, обычно резком и насмешливом, сейчас звучала мягкость, почти нежность. — Я вернулась.

Старуха замерла. Мутные выцветшие глаза вдруг расширились; в глубине, за пеленой катаракты, мелькнуло нечто — узнавание, недоверие, страх.

— Рилет? — голос скрипучий, как несмазанная дверь, дрожал. — Рилет, девчуля ты наша?..

Она замолчала. Пауза затянулась — долгая, тяжёлая, полная того, что нельзя выразить словами. Потом старуха покачала головой; в этом медленном, почти механическом жесте было столько боли, что сердце защемило.

— А я думала, ты давно померла, — голос, скрипучий, дрожащий, вдруг стал сухим, почти равнодушным. — Столько лет ни слуху ни духу. Уж и молиться перестала.

Рилет усмехнулась — криво, невесело, но в глазах блеснули слёзы.

— Я тоже так думала, — сказала она. — Но, как видишь, пока жива.

Старуха помолчала. Потом, кряхтя и охая, сдвинула засов и распахнула дверь.

— Заходите, — голос, несмотря на сухость, прозвучал почти как приглашение. — Нечего на пороге стоять. Люди увидят, вопросы начнут задавать. А мне лишние разговоры ни к чему.

Мы вошли — дом оказался с проходной аркой, ведущей в небольшое, но ухоженное пространство: кусты сирени, скамейка, даже маленький фонтан — правда, не работающий, заваленный прошлогодними листьями. В отличие от заброшенной половины с внешним садом, внутренний двор жил: ни пыли, ни грязи, ни запустения. Кто-то заботился о нём, несмотря на возраст и, наверное, болезни.

Старуха шла впереди, шаркая стоптанными тапками по каменным плитам, и ворчала себе под нос:

— Столько лет, столько лет... Я уж решила, что тебя где-нибудь на материке прирезали. Или в тюрьме сгноили. Или...

— Или что? — в голосе Рилет послышалась та самая насмешливая нотка.

— Или ты нашла себе богатого мужа и забыла это место как страшный сон, — старуха не обернулась. — Но нет, ты не из таких. Скорее умрёшь, чем забудешь.

Она остановилась у скамейки, опустилась на неё, тяжело дыша, и посмотрела на Рилет снизу вверх — выцветшими мутными глазами, в которых, несмотря на катаракту, всё ещё теплился огонь.

— Силерус исправно платил, — вдруг сказала она; слова повисли в воздухе, как удар хлыста.

Я переглянулась с Калланом. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало недоумение. Он тоже не понимал, о чём речь.

— Что значит — платил? — голос Рилет дрогнул.

— А то и значит, — старуха усмехнулась, обнажив беззубые дёсны. — Каждый месяц, как по расписанию, приходил его человек и приносил деньги. На налоги, содержание, ремонт. Сказал: «Хозяйка вернётся, пусть дом ждёт». Я думала, спятил. Столько лет — и всё ждал. А он, видно, знал что-то, чего мы не знали.

Старуха замолчала, глядя на Рилет. В этом тяжёлом испытующем взгляде было нечто, отчего сердце сжалось.

— Твоя половина, — продолжала старуха, — оплачена на десять лет вперёд. Всё, что могло сломаться, починили. Крыша не очень, но держится; стены укрепили, трубу прочистили. Сказал: «Ничего не продавать, ничего не трогать. Даже если не вернётся. Особенно если не вернётся».

Рилет молчала. Пальцы, сжимавшие край плаща, побелели; нижняя губа дрожала; в глазах, обычно таких насмешливых, появилось нечто, чему я не могла найти названия. Боль? Благодарность? Осознание того, что человек, которого она считала врагом, все эти годы хранил её дом, ждал возвращения, не требуя ничего взамен?

— Я не знала, — тихо сказала она. — Он никогда не говорил.

— А зачем говорить? — старуха пожала плечами — устало, почти безразлично. — Он такой. Делает, что должно. И молчит. Я за пятьдесят лет поняла: слова — это не про Силеруса. Ещё мальчишкой странноватый был. Но смотри-ка, поднялся, не последний человек теперь.

Старуха покряхтела, поднялась со скамейки, достала из кармана передника огромную тяжёлую связку с десятками железных и медных ключей и начала перебирать, бормоча себе под нос:

— Где же он?.. А, вот.

Она протянула Рилет самый большой ключ — чёрный, кованый, с замысловатой бородкой на конце.

— Держи. Твоё добро внутри. Никто не входил, кроме меня, раз в месяц — проветрить, пыль протереть. Всё, как при тебе, осталось.

Рилет взяла ключ. Пальцы дрожали — я видела, хотя она старалась скрыть. Смотрела на ключ, потом на дверь заброшенной половины, потом снова на ключ; в глазах, обычно таких циничных, появилась та самая беззащитность, которую я видела лишь раз — ночью на корабле, когда она рассказала, что у неё нет дома.

— Спасибо, бабка, — тихо сказала она. — Я... не знаю, что сказать.

— А ничего и не говори, — старуха махнула рукой, отворачиваясь. — Иди уже. Вещи разбери. А я пойду, чай поставлю. Вечером зайдёшь, расскажешь, где пропадала столько лет.

Она зашаркала к своей двери, не оглядываясь, и через мгновение скрылась в темноте, оставив нас одних во внутреннем дворе — трёх путников перед дверью, за которой ждало прошлое Рилет.

Рилет шагнула к двери. Ключ вошёл в замок с мягким, почти неслышным щелчком — замок был смазан, ухожен, готов к приходу хозяйки. Она повернула его, и дверь, скрипнув, отворилась, выпуская наружу запах пыли, старого дерева и чего-то неуловимого, почти забытого, что, наверное, называлось домом.

Мы вошли. Внутри было темно. Рилет достала из кармана жилетки кресало, зажгла старую лампу на полке у входа; тусклый маслянистый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты очертания мебели, стен, потолка.

Я огляделась. В груди, под слоями усталости и страха, разлилось странное, почти щемящее чувство.

Это был дом. Настоящий, в котором когда-то жили, дышали, любили, ссорились, мирились, ждали. Всё осталось почти как было — под толстым слоем пыли, под чехлами, паутиной времени, — но живое, настоящее, нетронутое. Мебель, старая, массивная, из тёмного дерева, стояла на своих местах. Стол, окружённый стульями с высокими спинками, накрыт скатертью, вышитой затейливыми узорами, когда-то яркими, а теперь поблекшими до бледных теней. На стене — акварели с цветами и птицами в простых деревянных рамках. На подоконнике — горшки с засохшими растениями: их поливали? Или они выжили сами, цепляясь за жизнь?

Полки с книгами — десятки, сотни томов в кожаных переплётах, с потрескавшимися корешками и пожелтевшими страницами — тянулись от пола до потолка, заполняя целую стену. Я подошла ближе, провела пальцами по корешкам, чувствуя шершавую потрескавшуюся кожу: «Она читала их, жила с ними. Они были её миром, когда другого не было».

В углу стоял огромный, окованный железом сундук с выпуклой крышкой и массивным замком. Закрыт; ключ от него, наверное, висел на связке старухи. Я не спрашивала, что внутри. Это была не моя тайна.

Я перевела взгляд на Рилет. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на этот мир, когда-то принадлежавший ей, а теперь казавшийся чужим, как музейный экспонат. Лампу поставила на стол; свет, падая сверху, выхватывал бледное уставшее лицо с глазами, полными слёз, которые она не позволяла себе пролить.

— Здесь я стала тем, кем являюсь, — голос, обычно резкий, звучал глухо, почти безжизненно. — Здесь Силерус учил меня читать. Здесь... здесь я впервые поняла, что такое страх. И что такое одиночество.

Рилет замолчала, провела рукой по столу, стирая пыль; на доске остался чёткий светлый след. В наступившей тишине я услышала, как скрипят половицы под ногами Каллана — он обходил комнату, открывая окна, впуская немного света сквозь забитые снаружи доски, проверял двери, углы, искал то, что могло представлять угрозу.

— Я попала в столицу не потому, что хотела. Потому что должна была. Долги, знаете ли, не прощают, но от них всегда можно сбежать с материка сюда... например.

Она подошла к ближайшему окну, отодвинула старую выцветшую занавеску с бахромой, съеденной молью, и выглянула на улицу. Я видела профиль — острый, напряжённый, с бегающими глазами, искавшими что-то в темноте.

И в этот момент что-то заставило меня подойти к другому окну. Не знаю, что именно. Интуиция? Я отодвинула тяжёлую пыльную портьеру и выглянула наружу.

Напротив, через улицу, возвышался такой же старый обшарпанный дом. Крыша покатая, с тёмными, мокрыми от времени черепицами; на краю, у водосточной трубы, сидел человек. Я увидела его всего на секунду — фигуру в тёмном плаще с низко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на наш дом. Смотрел прямо на меня. А потом исчез.

Просто растворился в тенях, как призрак, видение, плод больного воображения. Один миг — и его не стало. Только плащ колыхнулся, уходя за трубу, и тишина сомкнулась над местом, где он только что сидел.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, кровь стучала в висках, пальцы, сжимавшие край портьеры, побелели.

«За нами следят, — мысль была ледяной, как дыхание могилы. — С самых ворот, с самой проверки. Тот человек в красной мантии, с тростью и очками на золотой цепи, знал, что мы придём сюда. Знал, где будем. И теперь за нами наблюдают».

Я отошла от окна, задернула портьеру и ни слова не сказала спутникам. Не сейчас. Не здесь. Если скажу, они начнут искать, проверять, выходить на улицу. А выходить сейчас — значит попасть в ловушку. Ту, что, возможно, уже расставлена.

Рилет, не заметив моего состояния, чиркнула кресалом, зажигая еще одну лампу — на каминной полке. Свет стал ярче, теплее; комната, ещё секунду назад такая мрачная, наполнилась уютом, которого, казалось, не было здесь много лет.

— Ну что, — голос стал привычным — насмешливым, почти бодрым. — Давайте устраиваться. Алиса, поможешь мне с пылью? Я так считаю, нам здесь жить, так что пусть будет чисто.

Я взяла тряпку, протянутую из одного из бесконечных карманов на жилетке, и принялась стирать пыль с подоконника, полок, рам. Механические, почти автоматические движения отвлекали от мыслей о фигуре на крыше, о серебристых нитях, о том, что кто-то знает, где мы, и, возможно, уже готовит ловушку.

Рилет тем временем рассказывала о планах на Турнир: где узнать ставки, найти нужных людей, обойти проверки. Я слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мысли были далеко — на крыше, где только что сидел человек в тёмном плаще.

«Кто ты? — думала я. — Почему следишь за нами? Что тебе нужно? Кто послал — чиновник, инквизиция, Капитул, сам король?»

Вопросы роились в голове, как осенние мухи, — назойливые, неотвязные. Ответов не было. Пока.

Пылинки, кружась в воздухе, сверкали крошечными звёздами; на мгновение мне показалось, что мы не в заброшенном доме на окраине столицы, а в другом месте — тёплом, безопасном, где нет страха и погони. Но лишь на мгновение.

Каллан закончил проверку и подошёл к окну — к тому самому, у которого я стояла. Выглянул наружу, прищурился, вглядываясь в соседний дом. Я затаила дыхание: если заметит фигуру на крыше, спросит, почему я ничего не сказала...

Но он ничего не заметил. Покачал головой, отошёл от окна; лицо, освещённое лампой, было спокойным — насколько спокойным может быть лицо человека, всю жизнь ждущего удара из темноты.

— Всё чисто. Похоже, здесь безопасно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

«Безопасно, — мысль была горькой, как полынь. — Только до тех пор, пока ОНИ не решат, что пора действовать. А они решат. Рано или поздно».

Рилет, не замечая моего состояния, разбирала вещи, раскладывая их по полкам, стульям, столу. Двигалась быстро, уверенно; в каждом жесте чувствовалась хозяйка, знающая, где что лежит, даже спустя годы. Она была дома. Это знание, тёплое, почти забытое, согревало, заставляло улыбаться, напевать что-то под нос. Я слушала, как она говорила о том, что нужно провести Гнидку во внутренний двор, чтобы лошадь пощипала свежей травы.

Я смотрела на Рилет и думала: «Она заслужила этот дом. Покой, безопасность, возможность не бояться. Но мы не можем дать ей этого. Пока мы здесь, пока за нами следят, пока тот человек в красной мантии знает, кто мы, — мы все в опасности».

Каллан подошёл, встал рядом; я почувствовала тепло его тела — твёрдое, надёжное, почти родное.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

Я подняла глаза и заставила себя улыбнуться.

— Да. Просто устала. День был долгий.

Он кивнул, не поверив, но не стал спрашивать. Знал: если захочу рассказать — расскажу. Если нет — значит, есть причины.

Я отошла от окна, подошла к столу, где Рилет расставляла посуду — старую, потрескавшуюся, но чистую, вымытую, наверное, той самой старухой, хранившей этот дом все годы.

«Мы здесь, — оглядывая комнату, этих людей, этот свет, думала я. — В столице. Есть крыша над головой. И вот-вот начнётся то, ради чего прошли весь путь. Великий Турнир. И, может быть, там мы найдём ответы».

Я взяла тряпку и продолжила стирать пыль, слушая, как Рилет напевает старую забытую песню. Мы были здесь. Вместе. И этого, наверное, достаточно. Пока что.

Конец семнадцатой главы.

Внимание, друзья - первый том Принца вышел в бумаге! Подробности читайте в моём ТГ :)

Таша и бУкОвЫ