Глава 24.3

Номер 182 находился через две двери. У Олвина всё было хуже и лучше одновременно. Хуже — потому что внешний канал ему уже установили. Две параллельные линии вдоль позвоночника были закрыты свежей повязкой, но из-под неё выходили тонкие тёмные проводники и сходились в плоской пластине у основания шеи. От неё шёл кабель к тяжёлому накопителю на стойке. Лучше — потому что Олвин сидел. Сам.

Я снова сжала Осколок в кармане. На этот раз образ проявился быстрее. От пластины у основания шеи серебряная нить шла к накопителю, а оттуда — дальше сквозь стену, в ту же сторону, куда уходила слабая связь Сейры. Только эта нить была уже ровной и непрерывной. Олвина не примеряли к сети. Его в неё уже включили.

Где-то за двумя стенами находилось испытательное крыло Нилрема. Осколок не давал мне права написать в протоколе «управляет Нилрем», но направление совпадало с прежним рисунком его серых солдат настолько точно, что игнорировать его было бы глупо.

Голова Олвина была опущена, руки свободны, только на лодыжках широкие ремни. На соседнем столе лежало копьё. То самое. Я узнала оружие раньше лица: длинное древко, тёмный наконечник, потёртая обмотка. Олвин ушёл с ним на четверть часа. Капитул протащил копьё за ним через весь скрытый маршрут, потому что оно оказалось полезнее имени владельца.

— Олвин.

Он не поднял головы. Я шагнула к копью. Правая рука дёрнулась — не ко мне, к оружию.

— Чувствуешь его?

Пальцы медленно сжались. На столе рядом лежали металлические образцы: прутья, пластины, обломки тонких проводников. На каждом — номер и короткая пометка. Несколько деталей были разрезаны, рядом стояли оценки качества. Система использовала его дар. Не просто изучала.

Я положила одну пластину ближе к его ладони. Олвин вздрогнул.

— Трещина, — выдохнул он.

Я повернула пластину. На глаз ничего.

— Где?

Он медленно поднял палец и коснулся края. Только приглядевшись, я увидела тончайшую линию у отверстия. Контроль качества. А если такая пластина стоит в собственном теле, человек, чувствующий металл, способен заметить поломку раньше врача. Очень удобно. Особенно если этот человек не имеет права отказаться от ремонта самого себя.

— Олвин, посмотри на меня.

Он не смог. Или не захотел. На коже у локтя были следы уколов, зрачки расширены. Препараты здесь использовали не только для боли. Я снова посмотрела на соединение у шеи. На клапане стояла красная риска, такая же, как у Сейры. Не трогать.

Ненавижу решения, в которых правильность выглядит как трусость. Но криминалист обязан уметь не уничтожать доказательство только потому, что ему больно смотреть на место преступления. Здесь доказательством были живые люди. Рвануть неизвестное соединение значило не освободить Олвина, а, возможно, убить его собственными руками.

За дверью послышались шаги. Я вышла в коридор за секунду до появления Феордана. Куратор шёл рядом с ним, но отвлёкся у соседней палаты на лекаря. Феордан остановился возле меня, будто ждал бумагу.

— Нашла? — спросил едва слышно.

— Двоих. Живы.

Его лицо не изменилось.

— Состояние?

— Сейра под препаратами, временные проводники, повторные вмешательства. Олвину уже поставили постоянный канал. Управление, похоже, ещё не подключено.

Феордан посмотрел на дверь 182.

— Снять можем?

— Не сейчас. Есть соединения, назначения которых я не понимаю. И охрана.

— Понял.

Ни спора, ни геройства. Почему-то именно это почти сломало меня. Кайл бы тоже понял. А потом, скорее всего, нашёл бы способ сделать по-своему. Мысль пришла слишком живой. Я увидела его не мёртвым в Склепе, а раздражённым, злым, с серыми глазами, в которых забота всегда выглядела как желание кого-нибудь ударить. Он умел превращать страх за других в приказ. Иногда это бесило. Иногда спасало. Перед Склепом он искал маршрут для меня. Не общий отход, а именно для меня.

Феордан рассказал это только вчера, а память уже встроила новый факт во всё прошлое, будто он всегда там был. Кайл думал, что может не вернуться, и всё равно занимался не собственным выходом наружу. Я сглотнула.

— Алиса, — сказал Феордан.

— Всё нормально.

Он посмотрел на меня так, как смотрят люди, слишком давно работавшие с плохими свидетелями.

— Врёшь.

— Функционально нормально.

— Это другое.

— Именно поэтому так и сказала.

В уголке его рта едва заметно дёрнулась мышца. Куратор подозвал его.

— Следующий тест.

Феордан отошёл. Я вернулась к папке и начала копировать номера с ближайшей доски. 247. 182. Ещё шесть неизвестных. Рядом были столбцы, которые я не читала, но повторяемость видела. Один знак встречался у Сейры четыре раза, у Олвина — два. Другой стоял напротив всех серых бойцов, которых проводили по коридору. Не имена. Стадии. Я срисовала формы знаков. Потом заметила схему на стене.

Человеческая фигура со спины. Вдоль позвоночника — две линии. От них стрелки к внешнему накопителю и к небольшому жезлу. Рядом ещё одна стрелка от головы была перечёркнута. Сознание не входило в контур. Тело — входило. Я не читала подписи, но рисунок не требовал перевода. Внешний импульс шёл к двигательным цепям, подпитывался одновременно накопителем и собственным каналом человека. Под схемой были нарисованы три состояния: свободная рука, рука под внешней командой, рука, удерживаемая противодействующим сигналом.

В последнем рисунке линия дрожала и распадалась. Сопротивление возможно. Солдат во дворе поднял ладонь и сказал: «Не». Он не проснулся на секунду. Он всё время был там. Я почувствовала тошноту. Не от крови. От точности конструкции. Проще было бы ненавидеть Нилрема, если бы он делал безвольных кукол. Тогда можно сказать себе, что людей уже нет. Но «Чистая Сталь» оставляла человека внутри и отнимала у него тело. Именно это было её преимуществом.

— Красиво, правда?

Нилрем стоял за моей спиной. Я не вздрогнула только потому, что испугалась секундой раньше.

— Нет.

— Я не про моральную оценку.

— А я про неё.

Он посмотрел на схему.

— Мораль не меняет механику.

— Зато меняет то, как называется механика.

— И как же?

— Рабство с хорошей инженерией.

Куратор у соседнего стола резко втянул воздух. Нилрем лишь чуть улыбнулся.

— У вас странная привязанность к словам.

— Профессиональная деформация.

— Вы всё ещё думаете категориями преступления и жертвы. А я — государства.

— Государства состоят из людей.

— Именно поэтому ими приходится управлять.

Он не говорил как фанатик. Фанатизм был у куратора — в блеске глаз, в почти религиозной аккуратности, с которой тот поправлял ремни и шкалы. Нилрем был хуже. Он просто считал расчёт завершённым.

— Авалория, это маленький остров, окружённый державами, где один обученный маг может уничтожить отряд обычных солдат, — сказал он. — Мы строим контурное поле, в котором магия врага перестаёт работать. Следующий логичный шаг — сделать так, чтобы преимущества наших солдат сохранялись в этом поле.

— И для этого крадёте людей с Турнира.

— Турнир отбирает лучших добровольно.

— На Турнир они пришли драться, а не позволять вам резать их спины.

— Согласие — роскошь мирного времени.

Я запомнила фразу. Не потому, что собиралась спорить. Потому что такие фразы любят повторять потом на судах. Нилрем кивнул на схему.

— Мы не стираем разум. Теперь. То что вы видели в Карн-Думе, Алиса, было пробником. Позже я понял, что это было расточительно. Опыт, память, навыки — слишком ценны. Раньше нам было достаточно, чтобы солдат исполнял приказ. Теперь бессмысленно отбирать редкие свойства, а потом уничтожать их самой процедурой. Мы сохраняем полезное отклонение и лишь устраняем конфликт между приказом и исполнением.

— Человек выглядит пустым.

— Потому что химическое подавление снижает сопротивление. Позднее доза уменьшается.

— А если сопротивление остаётся?

— Система учится.

Ответ прозвучал спокойно. Я вспомнила поднятую ладонь мёртвого солдата. Система учится. И люди внутри учатся кричать через щели.

— Это обратимо? — спросила я.

Впервые Нилрем не ответил сразу.

— На ранних стадиях — иногда. После устойчивой интеграции я не вижу практического смысла возвращать прежнее состояние.

Не «невозможно». «Не вижу смысла». Это было важнее. Сейра и Олвин ещё не потеряны. Если мы успеем.

Имперские ящики нашлись в техническом складе за испытательным залом. Я попала туда потому, что Нилрем решил продолжать собственную игру.

— Отнесите результаты капитана в третий сектор, — сказал он, протягивая мне папку. — Раз уж вы так старательно исполняете свои обязанности.

— Вы хотите, чтобы я ходила по вашему комплексу?

— Я хочу увидеть, что вы сочтёте важным.

— А если я что-нибудь украду?

— О, тогда узнаю, что именно вы считаете доказательством. Потом перепрячу.

Он не шутил. Феордан стоял у рамы, пока куратор готовил следующий тест. Наши взгляды встретились. Он чуть задержал пальцы на краю стола — один раз. Тяни время. И снова я пошла одна. Третий сектор оказался не палатой, а мастерской. Здесь было жарче. Двое техников собирали на столе плоскую металлическую конструкцию из дуг и тонких пластин. На дальней стене висели инструменты, половину которых я видела впервые. А под стеной стояли ларцы. Точно такие, как в арсенале Горста. Потёртое дерево. Железные уголки. Выжженный молот в круге. На одном сохранилась ещё одна печать — серебряный глаз. Ловцы Душ. Я подошла ближе, делая вид, что ищу место для папки. Крышка ближайшего ящика была открыта.

Внутри на почерневшем от времени бархате лежали связующие пластины. Рядом — кольцевые фиксаторы, слишком знакомые по рассказу Горста, и два старых накопителя с выцветшими рунами. Несколько гнёзд пустовали. На соседнем столе их содержимое уже перестало быть имперским: пластины подпилили под авалорские крепления, к накопителю припаяли медные дорожки, а один фиксатор разобрали на четыре части. Не готовая технология. Сырьё.

Капитул не получил «Чистую Сталь» из Сильверрима. Он собирал её здесь, выдирая полезные куски из чужих разработок. Пальцы стали холодными. Я снова увидела арсенал. Пыльные стеллажи. Горста с костылём. Кайла, который молча смотрел, как Шарира наконец отозвалась слабым движением воздуха. Мне казалось, что это одно из немногих безопасных воспоминаний о нём. Не Склеп. Не кровь. Не его тело. Просто мрачный склад, старик, провалившийся артефакт и мужчина, который по-своему пытался дать мне шанс не быть беспомощной.

Теперь даже это воспоминание кто-то разобрал на детали. После смерти Кайла они пришли туда с правильными печатями. Горст рассказывал: списанные накопители, связующие пластины, экспериментальные фиксаторы. Разные подписи. Разные получатели. Нарочно разорванная цепочка. Вот куда вела хотя бы часть цепочки. Я коснулась края ларца. Дерево было сухим и шершавым. Кайл искал мне выход ещё до Склепа. А после его смерти Дамиэн забрал даже то, что оставалось в его арсенале.