Изгнание из рая. Глава 19.

Холодный ночной воздух, пропитанный ароматом хвои и влажной земли, неохотно отпускал мою кожу, цепляясь за неё невидимыми ледяными пальцами. Глубокие, почти болезненные вдохи не могли до конца вытеснить из лёгких спёртый, отравленный страхом воздух кабинета. Перед глазами, жгучий и ясный, стоял образ одинокой фигуры на крыше, не давая и секунды покоя. Кайл. Его сгорбленная спина, отчаянный глоток из фляги, тот немой крик ярости и боли, что читался в каждом контуре силуэта на фоне безучастных звёзд — это зрелище било по нервам с новой силой, вызывая странную, едкую смесь вины, страха и щемящей жалости.

Не в силах больше выносить это мучительное созерцание, резко развернулась и толкнула тяжёлую дубовую дверь, вновь окунаясь в домашнюю тишину. На сей раз она встретила иначе — не гнетущей пустотой, а густым, почти осязаемым молчанием, которое нарушали лишь потрескивание поленьев в камине и предательски громкий стук собственного сердца.

В гостиной, у потухающего очага, замер Дамиэн. Он не сидел, не пытался занять себя чтением, а просто ждал. Его фигура в простой, испачканной ещё со времён Дома Белых Лилий рубахе казалась удивительно хрупкой в полумраке, но в позе читалась собранность, полная готовность. Тёмный, глубокий взгляд встретил на пороге, и в нём не было вопроса «что случилось?». Он всё видел. Или просто знал.

— Кайл... на улице. Пьёт, — выдохнула, и голос прозвучал хрипло и неестественно громко в окружающей тишине.

Снова пробежала та самая дрожь — мелкая, предательская, сковывающая пальцы. Её источником было нечто большее, чем просто холод; это имя — «Лорд Теней» — висело между нами незримой, ядовитой пеленой.

— Не думаю, что он вернётся в ближайшее время.

Не в силах выдержать этот пронзительный взгляд, отвернулась и направилась к единственному окну — узкой щели в грубой каменной кладке, напоминающей бойницу. Лоб прижался к ледяной, почти обжигающей поверхности стекла, за которым простиралась густая, непроглядная, живая тьма. Тёмный лес перешёптывался бесчисленными иглами, словно обсуждая таящиеся в своей глубине опасности. Там, в этой чёрной пустоте, на крыше сидел Кайл. А где-то дальше, в столице, за дворцовыми стенами, притаился некто, пожелавший смерти ещё до того, как успела что-либо понять. Смерти простой «пустой» девушки из другого мира — от этой мысли снова пробежали леденящие мурашки.

И тогда за спиной раздались шаги — тихие, но исполненные уверенности. Вся замерла, чувствуя, как каждый нерв натягивается до предела. Он не произносил ни слова. Лёгкие, прохладные ладони мягко легли на плечи. Это было не вторжение, а предложение — предложение опоры, якоря в бушующем море отчаяния. Пальцы слегка сжали напряжённые мускулы, затем так же мягко развернули к себе.

Пришлось встретить этот взгляд — и не нашла в нём ни капли леденящей бури, бушевавшей в глазах его брата. Здесь была тихая гавань. Глубокие, тёплые глаза изучали лицо, вычитывая каждый след усталости, страха и отчаяния.

— Он не прав, — тихо проговорил Дамиэн, и его голос звучал подобно шелесту страниц в давно забытой уютной библиотеке. Говорил не о Кайле, не о врагах и не о заговоре. Говорил обо мне. — Ты не обуза, Алиса. И не просто свидетель. Ты — буря, ворвавшаяся в этот прогнивший мир. Посмотри на себя. «Пустая»... а смогла то, что не под силу десяткам магов-теоретиков. Заставила экспериментальный артефакт подчиниться. Видишь связи там, где другие видят лишь хаос. Твой ум... твой ум — самое острое оружие, что у нас есть.

Эти слова ложились на израненную душу целительным бальзамом. В них не было и тени лести — лишь неподдельная, суровая уверенность. В его глазах читалось признание не слабой женщины, дрожащей от страха, но равной — союзницы и партнёра. В этом откровении заключалась сила, способная затмить любое заклинание.

Медленно, почти невесомо, его рука поднялась к лицу. Большой палец провёл по щеке, словно стирая невидимую слезу или частицу отчаяния. Лёгкое, как дуновение, прикосновение вызвало мгновенную реакцию во всём существе. Кожа под пальцами вспыхнула, по спине пробежала горячая дрожь, совершенно иная, чем прежде. Душевная боль, сжимавшая горло тугим узлом, начала таять, переплавляясь в нечто тёплое и трепетное, что разливалось по жилам тягучим, сладким жаром.

Не смогла сдержать лёгкий, предательский вздох, когда палец проследовал по линии скулы к уголку губ. Его взгляд приковался к этому месту с такой силой, будто он читал по коже сокровенные мысли — все те смутные, непроизнесённые желания, что копились все эти долгие, страшные дни.

Повинуясь внезапному острому порыву, инстинктивно подняла руку и прижала ладонь к его груди. Сквозь тонкую ткань рубахи ощущалась твёрдая пластина мышц и под ней — учащённое, но ровное биение сердца. Тук-тук. Тук-тук. Этот ритм звучал громче любых слов. Он был жив, он был здесь — со мной.

Взгляды встретились вновь, и в его глазах отразилось то же понимание, та же трепетная необходимость. Воздух вокруг сгустился, наполнившись тихим гулом напряжения и свистом крови в висках. В пространстве повис немой вопрос, и ответ на него казался единственно возможным.

Он начал медленное движение навстречу, давая возможность отстраниться, отпрянуть, очнуться. Однако не последовало ни малейшего движения, настолько захватила магия приближающихся губ, тепло дыхания, начинавшего смешиваться с собственным.

Первый поцелуй оказался нежным, почти вопросительным — лёгкое, мимолетное прикосновение, от которого потемнело в глазах. Но он не отступил, да и не возникло желания оттолкнуть. Напротив, пальцы сами впились в складки его рубахи, притягивая ближе в поисках опоры и подтверждения реальности происходящего. И тогда поцелуй преобразился. Из тихого вопроса он превратился в глубокий, влажный, полный отчаянной жажды вздох. В нём сплелись горечь пережитого ужаса, благодарность за спасение, страх перед невидимым врагом и прорывающееся наружу, долго сдерживаемое желание. Его руки плавно скользнули с плеч на спину, прижимая с такой силой, что перехватило дыхание. Каждым нервом ощущалась вся длина этого твёрдого, надёжного тела — столь отличного от несгибаемой, но одинокой скалы, олицетворяющей его брата.

Безумие. Настоящее безумие, разворачивающееся на фоне ночи, предательства и погони за призраком. Но одновременно — единственное подлинное и живое, что случилось за всё время в этом мире. Отвечала той же страстью, той же немой мольбой — не позволить одиночеству и страху поглотить себя целиком. Пальцы впились в мягкие прохладные пряди волос, притягивая ближе, глубже в этот поцелуй, ставший общим убежищем и немым ответом на окружающий хаос. В этой тихой комнате, за стенами которой дремал тёмный лес и тосковал одинокий солдат, нашлось своё тепло. В этот миг его оказывалось достаточно, чтобы дотла сжечь все прежние страхи.

Воздух в кабинете, ещё несколько минут назад наполненный горечью, теперь казался густым и сладким, словно свежий мёд. Наш поцелуй становился не бегством от реальности, а провозглашением новой, хрупкой и оттого бесконечно ценной правды. Однако даже эта истина не могла полностью стереть очертания окружающего мира. Грубые стены, заваленный картами стол, холодный пепел в камине — всё здесь напоминало о разгорающейся войне, изнурительной погоне за истиной и зловещей тени «Лорда Теней».

Именно поэтому, когда губы на мгновение разомкнулись, чтобы перевести дух, Дамиэн не произнёс ни слова. Его тёмный, бездонный взгляд говорил красноречивее любых речей. Мягко, но решительно его пальцы сплелись с моими в немом вопросе и обещании. Ответила без малейшего колебания, сжав ладонь в безмолвном согласии.

Он повёл из кабинета. Мы не бежали, но каждый шаг по холодному деревянному полу коридора становился осознанным бегством. Оставляли за спиной тяжкий груз догадок, предательств, ледяных взглядов и одиноких фигур на крыше. Тяжёлая дубовая дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнувшись за целой эпохой.

Коридор тонул в полумраке, где лишь бледные лунные лучи из окон-бойниц выхватывали из тьмы шершавую фактуру каменных стен. Наше шествие обрело торжественную безмолвность, словно мы остались последними людьми на покинутой планете. Его рука в моей стала единственной путеводной нитью — тёплой, живой, уверенной. Чувствовала каждый шаг, каждое движение плеча, слышала ровное, слегка учащённое дыхание — собственное сердце колотилось где-то в горле, заполняя уши гулом, в котором тонули все прежние страхи.

Он толкнул дверь в свою комнату, и мы переступили порог. Воздух здесь оказался иным — пропахший древесиной, кожей и чем-то неуловимо ему присущим, возможно, чернилами или ароматом засушенных трав. Помещение сохраняло ту же аскетичную простоту, что и моё, но здесь царил особый порядок. На прикроватном столике теплилась единственная свеча в незамысловатом медном подсвечнике. Колеблющееся пламя отбрасывало на стены и потолок гибкие, живые тени, преображая голые стены в таинственный грот, а простую кровать — в островок интимности и покоя.

Дверь закрылась, и мы замерли посреди комнаты, всё ещё не выпуская рук друг друга, словно опасаясь разрушить заклинание, приведшее сюда. В тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием свечи, наш совместный вздох прозвучал на удивление громко. И вот его руки вновь обрели мои плечи, скользнули к шее, снова притянули к себе. На этот раз поцелуй лишился и вопросительной нотки, и отчаянной стремительности, он приобрёл уверенную, жадную полноту, вобрав в себя всё напряжение этих долгих дней. В нём растворились невысказанные тревоги, украденные взгляды, мимолетные прикосновения, украдкой позволенные себе под присмотром ледяных глаз. Теперь сдерживающие плотины рухнули окончательно. Его губы стали настойчивыми, а язык обрёл терпкий привкус вина, смешанный с чем-то сугубо личным — прохладным и пряным. Отвечала с равной страстью, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом и ощущая, как собственное естество плавится под этим напором желания.

Когда наконец разомкнули губы, чтобы глотнуть воздуха, он не отпустил. Взгляд, затуманенный страстью, скользнул по лицу, опустился к губам, снова встретился с глазами. Столько обожания и благоговения читалось в этом взгляде, что перехватило дыхание.

— Алиса... — прошептал он, и моё имя на его устах прозвучало сокровенной молитвой.

Длинные, удивительно ловкие пальцы приблизились к застёжке на рубашке. Он не торопился, каждое движение было внимательным, почти ритуальным. Чувствовала лёгкую дрожь кончиков пальцев, касающихся кожи у горла, но само прикосновение оставалось твёрдым и точным. Первый узел шнуровки развязался, затем второй — ткань медленно расходилась, обнажая ключицы, затем верхнюю часть груди. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, заставив вздрогнуть и покрыться мурашками. Но его взгляд горел так ярко, что сжигал весь холод, согревая изнутри.

Не в силах оставаться пассивной, потянулась к его рубахе. Костяные пуговицы упрямо выскальзывали из дрожащих пальцев. Он лишь мягко улыбнулся, но не стал помогать, давая время освоиться, позволив самой исследовать его. Когда первая пуговица наконец поддалась, ладони легли на обнажённую грудь. Кожа под пальцами оказалась гладкой и обжигающе горячей. Чувствовалось учащённое, мощное биение сердца, отдававшееся эхом в ладонях. Его стройная фигура таила скрытую силу — под тонким слоем кожи прощупывались твёрдые мышцы, следы тренировок, тщательно скрываемые под одеянием дворянина. Руки сами поплыли выше, к плечам, ощущая их ширину, затем скользнули за спину. И там, под лопаткой, пальцы наткнулись на нечто шероховатое и неровное — старый шрам. Это открытие, это немое свидетельство его личных битв и неизвестной жизни, вызвало новую волну нежности.

Тем временем он окончательно снял мою рубашку, и ткань бесшумно упала на пол. Его руки скользнули по плечам, вдоль рук, задержавшись на запястье с красным следом от браслета — я слишком усердствовала с тренировкой и след от артефакта впечатался в запястье. Взгляд на этом месте омрачился отблеском той самой боли, что видела в кабинете.

— Это больше не будет тебя ранить, — тихо произнёс он, касаясь губами раздражённой кожи.

Прикосновение оказалось невесомым, прохладным, почти целительным. Это был не просто поцелуй — казалось, он стирал саму память о боли и беспомощности, что символизировал браслет. Жест такой пронзительной нежности и интимной заботы вызвал предательские слёзы — пришлось закрыть глаза, полностью отдавшись этому ощущению.

— Ты прекрасна, — его голос прозвучал еле слышно.

Губы переместились выше, к внутренней стороне предплечья, оставляя на коже дорожку из горячих поцелуев. Когда язык коснулся чувствительной впадинки у основания шеи, вырвался сдавленный стон и мир сузился до этого тёмного грота, трепета пламени свечи, его губ на коже и рук, скользящих по спине, изучающих каждый мускул, каждый изгиб позвоночника.

— Дамиэн... — сорвалось с губ, и это стало не вопросом, а утверждением, признанием, мольбой.

Он поднял голову, его лицо оказалось серьёзным, а глаза горели тёмным огнём.

— Я здесь, — прозвучал ответ, вместивший в два слова целый мир — защиту, обещание, присутствие.

Медленно, давая возможность остановить, потянулся к застёжке штанов. Не последовало ни малейшего сопротивления и ткань мягко соскользнула на пол, оставив в одном лишь лёгком исподнем. По телу разлился жаркий румянец, но в его взгляде не было ни оценки, ни похоти — лишь безмерное восхищение, смешанное с такой жаждой, что подкосились ноги.

Он подхватил на руки с удивительной лёгкостью, хотя сложением отнюдь не отличалась хрупкостью. Скрытая до этого момента сила проявилась теперь во всей полноте. Оказавшись на кровати, почувствовала, как твёрдый матрас принимает в свои объятия. Он расположился рядом, опираясь на локоть, а его свободная рука продолжила неторопливое исследование. Касания скользили по животу, бёдрам, деликатно обходя самые сокровенные места, словно вырисовывая незримую карту тела и запечатлевая каждую его часть.

— Не бойся, — снова прошептал он, хотя страха и не возникало — лишь жгучее, всепоглощающее ожидание.

Потянулась к нему, помогая снять оставшуюся одежду. Вот и остались обнажёнными друг перед другом в мерцающем свете единственной свечи. Две тени на стене сплелись в немом танце. Его тело выглядело прекрасным — стройным, сильным, с бледной кожей, где темнели несколько старых шрамов. Немые свидетельства жизни, о которой так мало было известно. Он казался настоящим, тёплым, живым. И находился здесь, рядом.

Накрыв своим телом, он окутал желанной тяжестью, приковав к этому миру, к этому мгновению. Его кожа обжигала, дыхание смешалось.

— Алиса, — снова произнёс он это имя, и оно стало последним словом перед тем, как мир окончательно растворился в гуле крови и трепете прикосновений. Две тени, нашедшие друг друга в кромешной тьме, обрели в хрупком убежище достаточно тепла, чтобы сжечь всех призраков, поджидавших за дверью.

Твёрдая поверхность кровати превратилась в целый мир — незыблемую землю под ногами посреди бушующего океана ощущений. Вес его тела, прикрывшего собой, ощущался не тяжестью, а дарованной безопасностью, щитом от всех внешних угроз. Его губы вновь обретали мои, но уже без прежней стремительной жадности, теперь в поцелуе звучала иная, новая нота — неторопливая, почти ленивая сладость предвкушения.

Приподнявшись на локтях, он оторвался от губ, и его тяжёлый, сияющий в полумраке взгляд скользнул по лицу, словно вычитывая каждую черточку, каждую пору. Свет одинокой свечи на прикроватном столике играл на скулах, отбрасывая длинные тени от ресниц, делая черты одновременно знакомыми и загадочно-чужими. Этот трепетный, живой свет окутывал золотистым саваном, отсекая грубые каменные стены, оставляя за пределами нашего островка лишь бархатную тьму.

— Никуда не торопимся, — прошептал он низким, бархатным голосом, вобравшим в себя всю тишину ночи.

Эти слова прозвучали не просто фразой — они стали обетом, магическим заклинанием, растягивающим время. И он немедленно принялся доказывать это на деле.

Его губы вновь коснулись моих, но лишь на миг — лёгкое, обжигающее прикосновение, после которого началось медленное, невероятно внимательное движение вниз. Целовал уголки губ, подбородок, основание шеи. Каждый поцелуй оказывался целенаправленным, осмысленным, будто он ставил печать на особенно дорогом ему месте. Лежала, затаив дыхание, всё существо сосредоточив на этом неспешном путешествии. Руки, лежавшие на его спине, чувствовали под ладонями игру мышц, лёгкую дрожь, пробегавшую по телу — отзвук того же напряжения, что сковывало и меня.

Его губы обрели впадинку между ключицами, задержавшись там для медленного, влажного пути языка, от которого всё тело выгнулось в немом стоне. Мурашки побежали по рукам и животу, заставляя кожу напрягаться и трепетать. Он не спешил, продолжая своё исследование. Тем временем пальцы скользнули по бокам, вызывая новые вспышки чувствительности. Обнаружив особенно отзывчивые места на рёбрах чуть выше талии, большие пальцы принялись выводить там медленные круги, в то время как рот опускался ниже, к груди.

Не последовало ни намёка на грубую торопливость — лишь почтительное внимание. Сначала губы коснулись кожи чуть выше, очерчивая невидимый контур, дразня и обещая. Дыхание спёрлось в груди, став горячим и прерывистым. Его собственное дыхание звучало ровно, но глубоко, словно он опьянел от самого процесса. Наконец губы сомкнулись вокруг соска, и влажное, пламенное тепло обожгло сознание. Сорвался короткий, сдавленный вскрик, а пальцы сами впились в его волосы. В ответ прозвучал низкий, одобрительный стон, и язык приступил к неторопливой, развратной работе — кружа, лаская, слегка пощипывая.

Пока всё внимание уделялось одной груди, его рука скользнула ко второй, и удивительно нежные для мужчины пальцы принялись ласкать её, доводя до того же тугого, болезненно-приятного напряжения. Мир сузился до этих двух точек невыносимого наслаждения, растекавшегося горячими волнами по всему телу. Закрыв глаза и откинув голову на подушку, полностью отдалась ощущениям. Исчезли «Лорд Теней», Кайл с его ранящим взглядом, страх, прошлое и будущее. Осталось только «здесь и сейчас» — его дыхание на коже, руки на теле, вкус на губах, когда в порыве страсти притянула его лицо к своему для нового, глубокого, солёного от пота поцелуя.

Дамиэн позволил увлечь себя, и его губы вновь встретились с моими, но теперь в поцелуе ощущался собственный вкус — на удивление сладкий и возбуждающий. Руки, набравшись смелости, начали собственное исследование. Ладони скользнули по спине, ощущая шероховатость старых шрамов и гладкость напряжённой кожи. Училась читать его тело, как он читал моё. Когда пальцы нашли чувствительную точку на шее, чуть ниже уха, и принялись ласкать её, он издал тихий, сдавленный стон, вдавившись всем телом так, что его бёдра упёрлись в мои. Этот звук, эта реакция наполнили странной силой, острым, женственным торжеством.

Робко, почти несмело, провела ногтями вдоль позвоночника, и он вздрогнул всем телом, его дыхание сорвалось.

— Алиса... — простонал он, и в этом одном слове слились мольба, предупреждение и полная потеря контроля.

Но контроля и не хотелось. Желалось именно этого — полной потери себя, головокружительного падения. Хотелось отдаться ему так же безраздельно, как он отдавался мне. Сместившись, позволила губам повторить путь его губ. Целовала плечо, чувствуя под ними напряжение дельтовидных мышц. Провела языком по его соску, подражая ему, и он резко вдохнул, его пальцы впились в волосы — не больно, но властно. Опускалась ниже, целуя живот, ощущая, как мышцы пресса напрягаются под губами. Его кожа пахла кожей, потом, дымом от костра и чем-то неуловимо мужским, опьяняющим. Вдыхала этот аромат, жаждая запомнить, чтобы он стал новым наркотиком.

Он перевернул на бок, и мы лежали, глядя друг другу в глаза, пока тела сплетались в немом танце. Его рука скользнула между ног, и прикосновение, наконец достигшее самого сокровенного, сохраняло ту же неторопливую внимательность. Он не вторгался, пальцы скользили по нежной, налитой кровью коже, изучая складки, находя те места, от которых сознание уплывало, а тело выгибалось в немой мольбе. Слышала собственные прерывистые вздохи, тихие стоны, которые невозможно было сдержать. Видела, как его глаза темнели, наполняясь такой голодной страстью, что становилось одновременно страшно и блаженно.

В его взгляде читалось не просто вожделение, но благоговение перед происходящим между нами. Пальцы творили настоящее волшебство, высекая искры из тела и разжигая внутри медленный, тлеющий пожар, готовый вот-вот вспыхнуть ослепительным пламенем. Отвечала тем же — рука скользнула между тел, отыскала его твёрдое, горячее, пульсирующее и сжала. Глухой, гортанный стон вырвался из груди, веки сомкнулись, а на лице застыла гримаса наслаждения и муки.

Лежали, дыша в унисон, полностью поглощённые друг другом. Мерцающий свет свечи отбрасывал на стены гигантские переплетённые тени. Звуки — сдерживаемое дыхание, влажный шёпот кожи о кожу, тихие стоны, прерывистое повторение его имени — сливались в странную первобытную музыку, настоящий гимн плоти и чувственности. Воздух наполнился густым, тяжёлым ароматом воска, пота и сексуального возбуждения, похожим на самый дорогой наркотик.

Оказались на самой грани. Каждая клетка тела требовала воссоединения, жаждала, чтобы он вошёл и положил конец этой сладкой пытке. По тому, как напряглось его тело, как пальцы впились в бедро, стало ясно — он находился там же. На острие. Готовый переступить последнюю черту, за которой исчезают все тени и остаётся лишь чистая животная правда двух тел, жаждущих друг друга. В его тёмных, бездонных глазах прочла немой вопрос, и во взгляде, должно быть, читался столь же ясный и страстный ответ. Мгновение, растянувшееся в вечность, повисло между нами, наполненное гулом крови и трепетом последних барьеров, готовых рухнуть.

Мир сжался до точки кипения, до белого шума в ушах и огненной спирали, закручивающейся в глубине живота. Его тело стало единственным горизонтом, дыхание — воздухом, а имя, сорвавшееся с губ сдавленным хриплым стоном, — единственной молитвой. Мы висели на самой грани, на том хрупком, невыносимом пороге, где два тела готовы были слиться воедино, растворив все мысли, страхи и призраки прошлого в чистом животном экстазе. Уже чувствовала его напряжение, готовность, тот немой вопрос, на который всё существо отвечало пламенным, безоговорочным согласием.

И в этот миг, когда время замерло, готовое рухнуть под натиском плоти, раздался звук. Резкий, невыносимо громкий в оглушительной тишине комнаты, скрип половицы в коридоре — прямо за дверью. Он впился в сознание, словно нож в горло. Ледяной клинок, рассекающий горячую, плотскую пелену желания.

Мы замерли, словно нас выплеснули из раскалённого котла страсти в ледяную воду реальности. Сердце, ещё секунду назад бешено колотившееся в унисон с его, провалилось в пустоту, замерло, а затем рванулось с новой, панической силой. Дамиэн застыл над моим телом, все мускулы напрягшись до каменной твёрдости. Его дыхание, ещё недавно горячее и прерывистое у самого уха, остановилось.

Видела, как преображается его лицо: исчезала нежность, испарялась страсть. Обычно мягкие и задумчивые черты заострились, превратившись в маску холодной, безмолвной ярости. В глазах, ещё мгновение назад тёмных от желания, вспыхнул ледяной, убийственный огонь, это была не досада и не смущение — настоящая ярость хищника, у которого отняли добычу. Гнев мужчины, чьё интимное пространство, крошечное убежище, так грубо и нагло нарушили.

Не проронив ни слова, он одним резким, отточенным движением поднялся с кровати, оторвав своё тепло и оставив тело внезапно холодным и беззащитным. Не потупил взгляд, не попытался прикрыться. Его обнажённая фигура в полумраке напоминала скульптуру, высеченную из мрамора гнева. Наступив на штаны, лежащие на полу, натянул их на бёдра одним движением и, даже не застёгивая, направился к двери длинными, решительными шагами.

Я не могла пошевелиться, не могла издать звука, просто лежала, прижимая к груди скомканное одеяло, чувствуя, как по обнажённой коже бегут мурашки стыда и осознания происходящего.

Дверь с громким, протестующим скрипом распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, застигнутый врасплох словно школьник на месте преступления, замер Кайл. Его лицо побелело как полотно, а широко раскрытые глаза отражали гремучую смесь шока, боли и какого-то детского, животного испуга. Застыл на полпути, всей позой выражая отчаянное желание исчезнуть, раствориться в темноте. Попытался что-то произнести — лишь губы беспомощно задрожали. Сейчас от его обычного облика не осталось и следа — вся его солдатская бравада испарилась.

— Я... я просто шёл на кухню... — прозвучало жалкое, неубедительное бормотание, потонувшее в звенящей тишине.

Дамиэн не шелохнулся. Стоял, заполняя собой весь дверной проём, его полуобнажённое тело являлось воплощением презрительного вызова. И тогда на лице расплылась улыбка — не добрая и не смущённая, а наглая, ядовитая ухмылка, в которой не было ни капли веселья, лишь ледяная, уничтожающая насмешка — что-то, совсем не похожее на него.

— Да? — голос прозвучал на удивление мягко и сладко, словно предлагал чашку чая. — А я думал, ты хочешь к нам присоединиться. Мы не против.

Эффект оказался сокрушительным, будто хлопнули дверью прямо в лицо. Увидела, как Кайл буквально пошатнулся от этих слов и его лицо исказилось гримасой такого оскорблённого, такого глубокого, почти детского унижения, что сердце упало. Смотрел на брата, и в глазах читалось не просто возмущение — там зияла рана, старая, незаживающая, в которую только что вонзили раскалённый нож и провернули.

В этот момент что-то щёлкнуло внутри. Стыд, унижение, ярость — всё смешалось в единый клубок, с силой вытолкнувший из оцепенения. Волна жара залила лицо, перехватывая дыхание. Больше не могла оставаться здесь — обнажённой, разгорячённой, превращённой в предмет этого грязного, похабного спектакля, разыгрываемого двумя братьями.

Резким, почти судорожным движением сорвалась с кровати, шершавые и холодные половицы обожгли босые ступни. Взгляд упёрся в бесформенную груду одежды на полу — рубашка, штаны, лёгкое исподнее. Символы недавней невинности и интимности, так грубо растоптанные.

Наклонившись, сгребла всё в охапку и принялась одеваться. Пальцы отказывались слушаться, дрожали и путались в шнуровке рубашки, но не останавливалась. Каждое прикосновение ткани к коже жгло подобно ожогу, напоминая о ласках, так внезапно прерванных. Чувствовала на себе их взгляды — испепеляющий яростью взгляд Дамиэна и растерянный, наполненный болью — Кайла. Не поднимала глаза, лишь торопливо застёгивала, поправляла, пытаясь восстановить хоть какие-то барьеры между обнажённым телом и внезапно враждебным миром.

Одевшись наспех, с отвращением ощущая, как ткань прилипает к разгорячённой коже, направилась к двери. Движения вышли порывистыми, резкими, полными слепой ярости — шла, не видя ничего перед собой, сквозь багровую пелену унижения.

С силой оттолкнула Дамиэна, всё ещё застывшего в проёме с омерзительной ухмылкой. Он не ожидал этого, отшатнулся, и в его глазах мелькнуло удивление. Затем прошла мимо Кайла, прижавшегося к косяку, будто пытаясь стать меньше, невидимым — чего у него, конечно, не получилось. От Ловца Душ тянуло перегаром и холодным потом отчаяния.

Я выскочила в тёмный, холодный коридор, сделала несколько шагов и обернулась. Оба стояли в освещённом дверном проёме — два брата, разделённые теперь не только долгом, но и этим грязным, невысказанным сексуальным напряжением, ревностью и обидой. Смотрела на них, и вся накопившаяся ярость, разочарование и боль вырвались наружу хриплым, сорванным от сдерживаемых слёз криком, эхом раскатившимся по каменным стенам:

— Да пошли вы оба! Я сегодня сплю в кабинете. ОДНА!

Не стала дожидаться ответа и резко развернувшись, бросилась по коридору к той самой двери, которую всего час назад закрыла с Дамиэном, пытаясь оставить кошмар снаружи. Теперь врывалась в него обратно — в единственное доступное убежище.

Влетела в кабинет, захлопнув дверь с такой силой, что задребезжало стекло в одном единственном окне, и щёлкнула тяжёлым деревянным засовом. Звук прозвучал громко, финально, словно приговор.

И вот осталась одна. В полной тишине, нарушаемой лишь прерывистым, сдавленным дыханием. Прислонилась спиной к холодной древесине двери, чувствуя, как по лицу текут горячие, горькие слёзы. Слёзы стыда, ярости и горечи разочарования. За дверью, в абсолютной тишине коридора, остались двое — и выжженная пустота от женщины, которая только что с невероятной, яростной силой отвергла их обоих.