Цена тишины. Глава 24.

— Кайл! — позвала я снова, и голос сорвался на крик, полный такого отчаяния, что эхо в разрушенном Склепе умолкло, прислушиваясь.

Это имя уже не было просто словом — колючий клубок застрял в горле, раня изнутри при каждом вздохе. Он лежал неподвижно. Слишком неподвижно, и от этого в груди похолодело, сжимаясь ледяными тисками.

«Нет. Только не это. Умоляю, только не это»

Внутренний монолог, полный отчаяния, отстукивал в висках в такт неровному, учащённому сердцебиению. Мысли отказывались складываться во что-то связное, уступая место древнему, животному ужасу перед грядущей потерей. Каждый сантиметр пути давался с мучительным усилием. Едкая пыль щекотала в носу, вызывая приступ кашля, — приходилось давиться ею, но ползти дальше, не в силах оторвать взгляд от его спины. От той самой могучей спины, что всегда казалась неприступной стеной, надёжным щитом от любых бед. Она и сейчас была напряжена, мускулы застыли в каменном рельефе даже в этом падении. И это вселило в душу крошечную, ядовитую надежду: напряжение означало борьбу, а борьба — жизнь.

— Кайл? — его имя вновь сорвалось с губ хриплым, разбитым шёпотом, едва слышным над навязчивым гулом в ушах.

Ответа не последовало. Но тело слабо дрогнуло, и он, словно потеряв равновесие, тяжело повалился на спину. Голова беспомощно откинулась, а потом медленно, с невероятным трудом, будто преодолевая невыносимую тяжесть, повернулась в мою сторону.

И вот взгляд наконец выхватил из мрака его лицо. Обычно смуглая кожа отливала мертвенной серизной, сплошь покрытая слоем пыли и мелкой каменной крошки. По скулам размазалась сажа, смешавшись с потом и чем-то тёмным, успевшим подсохнуть у виска. Но самое страшное скрывалось в глазах. Его серые, всегда такие холодные и живые глаза, способные метать молнии или — так редко — хранить отсветы невысказанного тепла, теперь были пусты. Совершенно, абсолютно пусты. В них не осталось ни боли, ни гнева, ни усталости — лишь бездонная, всепоглощающая пустота выгоревшей звезды, в глубине которой отражалось лишь моё собственное, искажённое ужасом лицо.

— Кайл, — снова позвала, и голос дрогнул, наполняясь предательской влагой.

Взгляд, скользнув по его чертам, невольно ушёл дальше — и замер. Сознание отказывалось складывать разрозненные детали в целостную картину, цепляясь за отдельные штрихи: дорогую ткань мантии, расшитую серебряными нитями, знакомую осанку, аристократичные черты лица в обрамлении седеющих прядей.

Лорд Валуа. Прямо за спиной собственного сына, в неестественной, но удивительно спокойной позе, лежал этот человек. Его одежды были в пыли, мантия помята, однако на них не наблюдалось ни следов копоти, ни — сердце замерло в ужасной догадке — ни малейшего намёка на кровь или разрывы. Грудь поднималась ровно и глубоко, словно в безмятежном сне. Он был просто оглушён. Не тронут. Целёхонек.

И тогда, с леденящей душой ясностью, сознание сложило все элементы в ужасающую мозаику. Поза Кайла, изначально прикрывавшая отца. Напряжённые мышцы, застывшие в финальном порыве самопожертвования. И наконец — источник. Источник того тёмного, липкого, что заливало камни вокруг, чей медный привкус отдавался в пересохшем горле. Взгляд медленно, с невыразимой тяжестью, вернулся к лежащему Кайлу. И на этот раз увидел всё.

Его матово-чёрный костюм ниже пояса представлял собой не просто испачканную ткань — он был превращён в кровавые лохмотья. На правом боку зияла дыра размером с голову, обрамлённая рваными, обугленными краями, а под ними скрывалось нечто чудовищное. Настоящая мясорубка из тёмно-багровой плоти, осколков кости, поблёскивающих в потустороннем свете, и рваных, пульсирующих тканей. Из этого ужасного кратера, словно из переполненной чаши, медленно, но неумолимо сочилась алая, почти чёрная в призрачном освещении жизнь. Она не текла ручьём, а густо и тяжко растекалась по каменным плитам, заполняя собой мельчайшие трещины. Вторая рана, чуть повыше колена, казалась меньше, но выглядела не менее пугающе — глубокий разрыв обнажал белесое, блестящее сухожилие и обрывки раздробленных мышц.

Его не просто ранили — тело буквально разорвало изнутри. Он стал живым щитом, последним барьером, принявшим на себя всю сокрушительную мощь Водоворота Забвения, — ту самую силу, что была предназначена для уничтожения отца. И этот щит не выдержал, треснув по всем швам.

В горле подкатил тошнотворный ком, желудок сжался в болезненном спазме. Всё существо затрясла мелкая, неконтролируемая дрожь, заставляющая зубы выбивать дробь. Это был уже не просто ужас, а физиологическое отвращение, смешанное с леденящей душу болью, от которой мир на мгновение погрузился во тьму.

«Помощь. Срочно нужна помощь»

Мысль пронеслась подобно спасительной искре в наступающем мраке. Пришлось отползти от Кайла к телу Валуа. Разум отказывался верить, что этот человек, этот чудовищный паук в центре коварной паутины, способен на что-то полезное, однако инстинкт оказался сильнее.

— Проснитесь! — собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в оглушающей тишине. Вцепившись в плечи, облачённые в дорогую ткань, принялась трясти безжизненное тело. Голова беспомощно болталась. — Проснитесь! Помогите ему! Ведь это ваш сын!

Ответом оставалось лишь ровное, спокойное дыхание. Почти с яростью вжала пальцы в его шею под челюсть, пытаясь нащупать пульс. Ритм оказался ровным, сильным, без малейшего намёка на учащение. Он был жив. Совершенно невредим. Тогда как его сын, собственная плоть и кровь, верный солдат и наследник, лежал всего в трёх шагах, истекая кровью из ран, полученных ради этого спасения.

Острая, жгучая волна бессильной ярости подкатила к горлу. Отшвырнула его руку прочь, и тело мягко откатилось, безропотное и бесполезное.

И тут взгляд упал на другую фигуру, распластавшуюся поодаль у основания почерневшего, обугленного стеллажа, вокруг которого веером разметались древние свитки и фолианты. Стройное тело в таком же чёрном костюме. Дамиэн.

— Дамиэн! — крик, полный новой, свежей надежды, эхом разнёсся по мёртвому залу.

Тело лежало на животе, лицо оставалось скрытым. Но плечо внезапно дрогнуло — он пытался подняться. Опираясь на локти, предпринял слабую, неуверенную попытку приподнять грудь. Каждое движение выдавало адскую, сковывающую боль. Пытался перевернуться, чтобы увидеть происходящее, помочь, но измождённое магическим напряжением и последствиями взрыва тело не слушалось. Мускулы на спине напряглись до предела, и из груди вырвался короткий, хриплый звук — не крик, а стон существа, выжатого до предела. Тогда из сжатых губ выплеснулась и растеклась по серому камню короткая алая струйка. Рухи подкосились, и он безвольно, с глухим стуком, рухнул лицом в пыль, окончательно затихнув.

Ещё одна дверь захлопнулась. Ещё один луч надежды погас. В груди что-то оборвалось с болезненной чёткостью.

Окинула взглядом окружающий хаос в тщетной попытке найти хоть кого-то, хоть одну живую душу, способную помочь. Тела Ловцов Душ застыли в причудливых позах: кого-то привалило обломками, кто-то замер в неестественных, угловатых положениях. Большинство оставались недвижимы.

Но один из стражников — раненый, с тёмным кровавым пятном на боку — сидел, прислонившись спиной к обломку мраморной колонны. Шлем съехал набок, открывая не по годам молодое лицо, побелевшее от потери крови. И в этот миг наши взгляды встретились.

Ожидала увидеть ненависть, злобу, жажду мести. Однако в его глазах читался лишь животный, первобытный ужас — перед сокрушительной силой, разметавшей отряд, перед предательством Феордана, перед немыслимым масштабом произошедшего кошмара. Уловив что-то в моём взгляде, он дёрнулся. С рычанием, в котором смешались боль и страх, оттолкнулся от колонны, ухватился за магический арбалет — но не для атаки, а чтобы с грохотом швырнуть его на пол. Затем, прижимая руку к ране и прихрамывая, пустился наутек. Неуверенные, спотыкающиеся шаги быстро растворились в тёмном зеве одного из уцелевших проходов.

Он сбежал. Бросил своего лорда, товарищей, нас. В паническом, всепоглощающем ужасе.

И в этой оглушительной, воцаряющейся тишине, которую нарушало лишь потрескивание угасающих заклинаний, до сознания наконец дошла простая и чудовищная истина.

Мы остались одни. Помощи ждать было неоткуда.

Паника оказалась непозволительной роскошью. Ей на смену пришло нечто иное — холодная, ясная, почти отстранённая решимость. Вновь пришлось надеть маску, перестав быть человеком и превратившись в старшего криминалиста на месте преступления, в медика на поле боя, где единственным пострадавшим оказалась вся вселенная, сузившаяся до тела одного умирающего мужчины.

Отползла от бессмысленной фигуры Валуа, возвращаясь к Кайлу. Теперь предстояло смотреть на него как на проблему, требующую решения. Как на рану, которую необходимо остановить. Как на объект, нуждающийся в стабилизации. Позволить себе думать о нём как о Кайле — том, что стоял у ручья с извинениями, сжимал кулаки от ярости, чья спина служила мне долгое время единственной опорой в этом хаосе, — означало неминуемо сломаться.

Пальцы, липкие от его и, возможно, чужой крови, предательски дрожали. Пришлось сжать их в кулаки, вонзая ногти в ладони, пока острая боль не пронзила туман отчаяния.

«Соберись. Действуй», — прозвучал в сознании чужой, ледяной голос.

Первым делом требовался материал — бинты, жгуты. Собственная одежда, этот маскировочный костюм — дар ночи, превратившийся в погребальный саван. Схватилась за рукав у запястья. Невероятно прочная, эластичная ткань, созданная выдерживать удары и трение, не поддавалась. Пришлось поднести руку ко рту, вцепиться зубами в край у плеча и дёрнуть головой, одновременно пытаясь надорвать материал о острый край каменного осколка. Раздался неприятный, сухой звук рвущихся волокон. Ткань поддалась не сразу, превратившись в бахрому, и потребовалось снова и снова дёргать, рыча от напряжения, пока рукав наконец не отделился с тихим щелчком растянутых нитей. Второй дался чуть легче. Сняв оба, ощутила, как оголённые руки покрываются мурашками от ледяного, мёртвого воздуха Склепа.

Теперь предстояло наложить жгут. Правое бедро. Рана выглядела ужасающе, но, казалось, не задевала главную артерию — иначе кровопотеря оказалась бы фатальной за минуты. Или уже стала таковой? Нет, нельзя было допустить этой мысли. Обмотала один рукав высоко на бедре, выше страшного разрыва. Кожа под тканью оказалась холодной и влажной. Затянула узел, вложив в это движение всю силу отчаяния, использовав обломок магического арбалета в качестве закрутки. Ткань впилась в плоть. Кровотечение из раны замедлилось, превратившись из пульсирующего потока в медленное, ленивое сочение. На мгновение дикий, иррациональный прилив надежды охватил — получилось!

Но взгляд невольно потянулся к главной, самой чудовищной ране на боку. Туда, где зияла настоящая мясорубка из плоти и осколков. Жгут здесь оказался бесполезен — требовалось прямое давление. Набила второй рукав обрывками ткани от капюшона, скомкала в тугой бесформенный ком и, сжав зубы, прижала к ране.

Эффект оказался мгновенным и ужасающим. Из груди Кайла вырвался сдавленный, хриплый звук — нечеловеческий и оттого ещё более пугающий. Всё его тело, до этого лежавшее пластом, вздрогнуло и выгнулось в мучительном спазме. Спина оторвалась от пола, мышцы налились каменной твердостью, чтобы затем бессильно рухнуть обратно. По серому лицу прокатилась гримаса такой немой, всепоглощающей агонии, что дыхание перехватило.

— Прости! — голос сорвался на визгливый, почти детский шёпот. Слёзы, которые тщетно пыталась сдержать, хлынули ручьём, смешиваясь с потом и пылью. — Прости, мне нужно... Держись, пожалуйста, держись!

Давление не ослаблялось, хотя сквозь пальцы уже сочилась тёплая, липкая жидкость, пропитывающая ткань. Напоминало попытку заткнуть пробоину в тонущем корабле — безнадёжную, тщетную.

И в этот миг он застонал. Тихо. Это был не крик, а всего лишь выдох, наполненный такой осязаемой болью, что её можно было потрогать. Веки дрогнули, потом медленно, с невероятным усилием, приподнялись.

Он смотрел на меня. Взгляд казался затуманенным, плывущим, будто меня видели сквозь толщу мутной воды. В тех серых омутах, всегда таких острых и ясных, теперь бушевала настоящая метель из боли и шока. Но, к ужасу, в них не читалось ни капли удивления, ни тени вопроса о случившемся — лишь смутное, тяжёлое понимание. Он знал. Знал всё с самого начала. Губы шевельнулись, безуспешно пытаясь сложиться в слово, и из них вырвался лишь беззвучный, кровавый пузырь.

— Молчи, — прошептала, наклоняясь ближе, не ослабляя давления на рану. Собственные слёзы капали на его лицо, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. — Не говори. Береги силы. Всё будет хорошо. Мы тебя вытащим.

В ответ голова слабо, почти незаметно покачалась. Этот крошечный жест был полон такой невыразимой скорби и леденящего душу принятия, что снова захотелось закричать. Нет, не принятия — капитуляции. Он сдавался.

И тогда его рука — та самая мощная, иссечённая шрамами рука, что держала меч и ломала кости, — медленно, неуверенно поднялась. Она была холодной. Непозволительно холодной. Нашла моё запястье, сжимавшее окровавленный комок ткани у раны, и просто легла на него. Пальцы не сжались, а лишь беспомощно коснулись кожи, невесомые и безжизненные.

— Хва…тит… — выдохнул он, и в этом слове не звучало просьбы — лишь приговор, окончательная констатация факта.

— Нет! — рывком отбросила его руку, и она с глухим стуком упала на камень. С новой яростью вдавила самодельную повязку в рану, заставив снова застонать. — Нет! Я тебя не отпущу! Слышишь? Не отпущу!

Нужно было разозлить его, вытащить из этой смертельной апатии, зацепить за что-то, за что мог бы ухватиться.

— Ты должен… — лихорадочно рылась в памяти, выискивая хоть что-то, способное задеть. — Ты должен рассказать о Доме Молотоборцев! Так и не договорил! Об их мастерах, о том, как сажают на крючок своих клиентов! Ты должен!

Он лишь смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на жалость. К себе? Ко мне? Оставалось лишь гадать.

— Дамиэн! — почти закричала, меняя тактику и смахивая с лица предательские слёзы. — Дамиэн жив! Ранен, но здесь! Мы должны добраться до него! Вдвоём дотащить до дворца, к отцу! Расскажем всем! Императору! Всему Совету Домов! Расскажем о кознях твоего отца, и нас всех оправдают!

Говорила бессвязно, выкрикивая обрывки мыслей, слова мести и надежды, которые сама уже не ощущала. Говорила о будущем, которого не могло быть, о планах, обратившихся в прах, о мести, уже ничего не способной изменить. Говорила, потому что боялась: стоит остановиться — и услышишь его тихое, ровное дыхание, становящееся всё тише. Или не услышишь вовсе.

Боролась. Не с его ранами — с готовностью уйти. И проигрывала. С каждым тихим выдохом, с каждым мгновением, что холод его руки проникал сквозь кожу, эта последняя, самая важная битва безвозвратно ускользала.

— А ещё тебе наверняка нужен реванш — отыграться за тот проигрыш в «Свинячий взрыв»! — слова прозвучали почти криком, отчаянной попыткой ухватиться за самое нелепое, самое земное воспоминание в воспалённом сознании. — Я запомнила правила! Сыграем снова, как только… как только ты встанешь! Ведь должен же ты отыграться!

Лгала. Лгала прямо в лицо, искажённое болью, и сама верила в эту ложь, потому что иная правда оказывалась невыносимой. Говорила о карточной игре в той самой комнате казарм Ловцов Душ, о его редкой, почти невидимой улыбке — о чём-то живом, что не имело права умирать здесь, на холодном камне.

И в этот миг его рука на запястье — та самая, что лишь безжизненно лежала, — внезапно сжалась.

Это не было слабым прикосновением. В движении чувствовался остаток былой, звериной силы, той самой, что ломала кости и выбивала оружие. Пальцы, холодные и влажные, впились в кожу с неумолимой решимостью, от которой перехватило дыхание. Он не просто касался — тянул. Слабый, но неотвратимый рывок, направленный к себе.

— Что ты делаешь? — попытка высвободить руку оказалась тщетной, его хватка была стальной. — Не двигайся! Умоляю, не двигайся!

Паника, до этого тщательно запираемая в дальних уголках сознания, вырвалась на свободу. Страшилась сдвинуть жалкие окровавленные повязки, причинить новую — последнюю — боль, что окончательно унесёт его. Пыталась упираться, но он оставался сильнее. Сильнее даже сейчас, на самом пороге смерти. Его глаза, в которых почти не осталось ничего от прежнего Кайла, смотрели с такой невероятной, сверхъестественной интенсивностью, что пришлось замереть. В этой пустоте, на самом дне, внезапно вспыхнула последняя искра — не ярости и не боли, а всепоглощающей воли. Он что-то хотел. Сказать. Сделать. И это оказывалось важнее боли, важнее самой жизни.

Сопротивление прекратилось. Позволила притянуть себя ближе. Мир сузился до сантиметрового пространства между нашими лицами. Его дыхание било в губы — хриплое, клокочущее, с каждым выдохом теряющее ритм. Запах крови, его крови, заполнил собой всё: густой, медный, сладковато-противный. Он витал в воздухе, покрывал руки, пропитывал его кожу. Это был запах конца.

И тогда его губы коснулись моих.

Это не был поцелуй — ни романтический, ни страстный. Скорее… клеймление. Печать. Передача чего-то последнего, самого важного — последней воли, заключительного вздоха, финальной капли уходящей жизни. Его губы, холодные и солёные от крови и пота, прижались с нежностью, невероятной для этого человека, этого воина, этой неприступной скалы. В прикосновении не осталось и тени привычной грубости — лишь бесконечная, пронзительная нежность и горькая горечь прощания.

Он держал так, не двигаясь, а я чувствовала, как горячая, липкая жидкость с его лица и губ размазывается по коже. По щекам, губам, подбородку… Это не оказалось случайностью — сознательный, отчаянный жест. Настоящая татуировка крови, которую уже не смыть, душевный шрам, что останется навсегда. Печать его жертвы, его вины, его прощания.

Потом он отстранился. Силы окончательно оставили, и голова бессильно откинулась. На лице осталось алое, влажное, жуткое клеймо, а на губах — вкус его смерти.

Он лежал, глядя куда-то сквозь меня — в пылающие своды Склепа Забвенных Песен или в самую пустоту. Взгляд терял фокус, расплывался, но воля вновь собрала остатки сил. Грудь судорожно вздыбилась от попытки вдохнуть, и послышался тот самый леденящий душу клокочущий звук, который уже невозможно было игнорировать.

— Ты… — голос прозвучал едва слышно, обрывком шёпота, но каждое слово обрушивалось с тяжестью кувалды. — Ни в чём не виновата, Алиса.

Взгляд на мгновение стал ясным, прямо на меня. Не прощение — скорее… освобождение?

Пауза затянулась. Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, прошла вечность, прежде чем ему удалось снова заговорить. Взгляд медленно, с невероятным трудом, пополз в сторону — туда, где неподвижно лежал Дамиэн.

— И… брат тоже… — вновь перевёл на меня, и на этот раз в глазах читалась отчётливая просьба. Последний приказ, последняя воля. — Скажи ему.

Пальцы попытались сжать мою руку, но лишь беспомощно дрогнули. Силы окончательно иссякли.

— Я просто… захотел… спасти отца. Я… — голос оборвался, а в глазах поплыли тени. Вся боль, долг, годы внушённой любви к мерзкому тирану — всё сплелось в этом последнем признании. — Даже если он… Лорд Теней… оказалось, я люблю его…

Слёзы, которых никогда прежде не доводилось видеть, выступили на его глазах, смешались с пылью и кровью, покатились по вискам. Во взгляде читалась уже не пустота, а бесконечная, детская растерянность перед несправедливостью мира.

— А ещё… я… тебя… — собрал последние силы в этом слове, в этом несостоявшемся признании. — Я…

Губы замерли, слегка приоткрытые. Воздух с шипением покинул лёгкие и не вернулся. Фраза оборвалась, повиснув в воздухе незавершённым аккордом, вместившим всю его трагическую, искалеченную долгом и ложью жизнь. Всё недосказанное, невысказанное, запретное навсегда осталось сокрытым в этом последнем «я…».

Широко открытые глаза опустели окончательно. Ни боли, ни растерянности, ни любви.

Он замер. Полностью. Абсолютно. Исчезло даже то слабое, почти призрачное напряжение, что до последнего держало мускулы в тонусе. Тело под моими руками превратилось просто в массу — тяжёлую, инертную, безжизненную. Лишь глаза оставались открытыми, широкими и невидящими, устремлёнными в пылающие своды Склепа, в пустоту. В них навеки застыло последнее, что он видел, — моё собственное лицо, искажённое ужасом и залитое его кровью.

Дыхание…

Сама замерла, затаив собственное, отчаянно пытаясь уловить его. Но в ушах стоял оглушительный, навязчивый звон, сливающийся с бешеным стуком сердца. Оно колотилось где-то в горле, отдаваясь болью в висках и заглушая всё вокруг. Тишина, воцарившаяся после его последнего, оборвавшегося слова, оказалась страшнее любого взрыва. Она была живой, она была существом, заползшим внутрь и медленно пожиравшим всё изнутри.

— Кайл? — снова прошептала, и этот шёпот прозвучал до неприличия громко в гробовой тишине.

Ответа не последовало. Ни единого движения ресниц. Ни малейшего колебания воздуха у его побледневших губ.

«Нет, — отчаянно застучало в сознании. — Он просто замер. Собрал волю. Он же солдат. Умеет терпеть. Экономит силы, как раненый зверь, затаившийся в логове»

— Вот видишь, — забормотала, гладя холодную щёку окровавленной рукой и оставляя на серой коже новые алые полосы. — Ты сильный. Ты можешь. Всегда мог. Просто полежишь немного, отдохнёшь… а потом… потом мы…

Взгляд сам потянулся к рукам, всё ещё прижимавшим окровавленные тряпки к его ранам. И тут сознание зафиксировало ужасающую деталь — они перестали сочиться. Та самая чудовищная рана на боку, что ещё минуту назад пульсировала и источала жизнь, теперь представляла собой просто дыру, заполненную мокрой тёмной тканью. Ни малейшего движения. Ни капли свежей крови.

Острая, ледяная паника кольнула под рёбра. Нет, это же хорошо! Значит, давление подействовало! Кровотечение остановилось!

Сорвала руку с раны и прижала пальцы к его шее — туда, где под холодной липкой кожей должен был стучать пульс. Пальцы дрожали так неистово, что невозможно было ощутить ничего, кроме собственной судорожной дрожи. Меняла положение, вдавливала сильнее, водила по скользкой коже… Ничего. Лишь мертвенная прохлада и липкость.

— Это ты дрожишь, дура, — прозвучал сорванный, хриплый шёпот. — Успокойся. Ты просто ничего не чувствуешь.

Наклонилась ниже, стараясь не давить на грудь, и приложила ухо к тому месту, где когда-то билось его сердце. К той самой груди, что служила и щитом, что дышала так ровно и мощно, когда он шёл через этот книжный лабиринт. Вслушивалась, продираясь сквозь звон в ушах, сквозь собственное тяжёлое дыхание.

Тишина.

Не просто отсутствие звука. Абсолютная, бездонная тишина небытия, какая бывает лишь в самых глубоких могилах и в безвоздушной пустоте космоса.

— Слишком слабый… — отстраняясь, прошептала уже без тени уверенности, лишь с крошечной, тающей надеждой. — Я просто не слышу. Он там, глубоко. Борется.

Снова уставилась в его лицо, отчаянно выискивая хоть малейший знак, намёк на жизнь. Но минута сменялась другой. Время растянулось, стало вязким и тягучим, словно смола. И тогда начало доноситься — холод. Не просто прохлада каменного пола, а идущий изнутри, глубинный холод. Холод, что исходил от него, пробивался сквозь ткань костюма, через колени, в самое нутро. Этот холод уже невозможно было списать на камень. Он был иным. Окончательным.

Медленно, будто во сне, отстранилась и опустилась на пятки, больше не прикасаясь к нему. Смотрела. По-настоящему смотрела — уже не как медик на пациента, а как живой на мёртвого.

Его широко открытые глаза. В них не осталось ни боли, ни гнева, ни усталости. Лишь пустота. Бездонная, зеркальная, безвозвратная пустота. Они смотрели в вечность, не отражая ровно ничего. Просто стеклянные шарики, вставленные в восковую маску.

И тогда ледяная игла правды, так долго отталкиваемая, наконец вонзилась прямо в сердце. Пронзила всю броню отрицания, все надежды, всю цепляющуюся за соломинку веру.

Его грудь не поднималась.

Он не дышал.

Он не двигался.

Он… ушёл.

Сначала это было просто знанием. Сухим, безэмоциональным фактом, словно аксиома из учебника: «Человек по имени Кайл мёртв».

Потом факт начал пускать корни. Прорастать в самое нутро, в душу, в разум. Он разбухал, заполняя собой всё пространство внутри, пока не стало нечем дышать.

Сдавленный, хриплый звук вырвался из горла, похожий на стон умирающего зверя. Затем другой. И вот тело содрогнулось в немом, беззвучном крике, прежде чем из груди вырвался долгий, душераздирающий, по-настоящему животный стон. Это не были рыдания — настоящее извержение боли, не находившей выхода в слезах, а разрывавшей на части изнутри.

Истерики не последовало. Не было конвульсий. Всё оказалось гораздо страшнее. Медленно, будто в замедлённой съёмке, наклонилась и опустила голову ему на грудь. На ту самую грудь, что больше не дышала. Лбом уперлась в холодную, грубую ткань костюма, пропитанную его же кровью. Плечи затряслись в бесконтрольной, мелкой дрожи. И лишь тогда снова хлынули слёзы. Тихие, бесшумные, но бесконечные. Они текли ручьями, горячие и солёные, смешиваясь с его холодной кровью на лице и впитываясь в одежду. Плакала не о нём — о себе. О той пустоте, что он оставил после себя.

Обняла его, вцепившись пальцами в разорванную ткань на спине, как ребёнок, хватающийся за последнюю защиту в тёмном, пугающем лесу. Мир сузился до этого пятна крови, до холодеющего тела, до запаха смерти и звука собственного разбивающегося сердца. Не стало больше Склепа, не было Лунной Империи, исчезли заговоры. Остались лишь эта всепоглощающая тишина да я, прижавшаяся к самому большому страху и самой невосполнимой потере.

Не знала, сколько времени прошло. Часы? Минуты? Время утратило всякий смысл, расплывшись, словно клякса на промокашке. Свеча отчаянной надежды, горевшая так ярко и так недолго, окончательно погасла, оставив после себя лишь горький пепел на губах и всепоглощающую, безмолвную тьму внутри. И в этой тьме, на окровавленных камнях Склепа Забвенных Песен, оставалось лишь одно ощущение — будто я одна на целом свете, с мёртвым солдатом на руках и с отпечатком нашего первого и последнего поцелуя, выжженным на губах словно вечное проклятие.

— Вот они, они здесь!

Голос донёсся сквозь толстый слой ваты, сквозь воду, сквозь тяжёлый сон. Чужой, не имеющий никакого отношения. Зрение, затуманенное слезами, медленно сфокусировалось на группе людей, входящих в зал. Впереди бежал тот самый молодой Ловец Душ, что сбежал ранее. Лицо было бледным, но решительным. За ним семенили, едва поспевая, трое стариков в пыльных, потёртых мантиях, с лицами, испещрёнными морщинами — отпечатками прожитой жизни. Позади же тяжёлой, громоздкой поступью следовали двое громил в сияющей на потустороннем свете броне стражников.

— Расступитесь, здесь Императорские особы, нужно спасти им жизни, — проговорил один из стариков, и голос прозвучал удивительно спокойно и властно.

Увидела, как он достаёт из-под широкой мантии небольшой, но увесистый саквояж из тёмной кожи. До боли знакомый, похожий на докторский чемоданчик из другого мира, он на мгновение заставил сердце ёкнуть от призрачной, абсурдной надежды.

«Жаль, что для Кайла уже поздно…» — пронеслось в голове, и это оказалось самой горькой, самой бесповоротной мыслью из всех возможных.

Не смотрела на них. Не двигалась. Просто опустила голову на недвижимую, холодную грудь Кайла, закрыла глаза и попыталась раствориться в нём, исчезнуть, чтобы больше ничего не чувствовать.