13

Андрей.

– Ты должен с ней поговорить, – отец крутит в руках уже пустой бокал и снова тянется за бутылкой.

В его кабинете душно. Оттягиваю ворот рубашки и расстегиваю несколько верхних пуговиц.

– Ты понимаешь, о чем меня просишь?

Растираю плечо. Оно ноет от удара. Отцовский водитель резко дал по тормозам во время выстрелов, и я прилично впечатался в спинку переднего кресла.

– Понимаю. И, можно сказать, настаиваю. Это и в твоих интересах тоже. Я хочу решить этот вопрос тихо и очень надеюсь, что мирно. Семья подружки приняла наше предложение. Лукин отзвонился буквально только что. Завтра они уедут из города.

– Так просто?

– Девочку тетка воспитывала. Родители давно умерли.

– Откуда он вообще взял машину? – кошусь на телефон и лишь сейчас соображаю, что так его и не включил.

Стоит экрану засветиться, всплывает несколько оповещений о пропущенных звонках.

Еська.

От одного только имени по телу расползается неприятный холодок. То, о чем просит меня отец, полнейший треш. Но самое главное – я абсолютно не знаю, как мне поступить.

– Охрана его упустила. Видимо, у кого-то из дружков одолжил.

Папа сжимает пальцами переносицу и устало смотрит перед собой.

– Врачи говорят, что травмы серьезные. Не пристегнут был, его через лобовое выбросило.

– Под кайфом?

– Результат анализа еще не пришел, но, думаю, да.

– Идиот, – рывком поднимаюсь с кресла. Пересекаю кабинет в несколько широких шагов, замирая у окна. – Я не знаю. Не могу тебе ничего обещать.

– Подумай о матери. Если Славика посадят, она не переживет.

– Ты, когда со своими девками кувыркаешься, тоже в первую очередь о ней думаешь?

– Не надо, Андрей. Давай без пустых разговоров.

– Кто в нас стрелял? – этот вопрос крутится в моей голове еще с обеда, но из-за всей происходящей суматохи задаю я его только сейчас.

– Нас запугивали. Убить задачи не стояло. С этими людьми уже разбираются. Последние месяцы мы с Царевым тоже не сидели сложа руки.

– Ты знал о покушении? Это те люди, что присылали угрозы?

– Знал. Прости, что не предупредил. Но так было нужно. В конечном счете большую часть работы мы хотим сделать по закону.

– Смешно звучит, не находишь?

– Поговори с Есей. Никто кроме тебя в этой ситуации не разберется.

То, что никто не разберется, он лукавит. Я знаю его методы. Он может просто их запугать, выжить из города или… Представить страшно эти «или».

Сейчас он дает мне возможность урегулировать ситуацию мирным путем.

А передо мной стоит выбор. Самый сложный выбор.

– Я тебя понял, – киваю и выхожу из кабинета.

Спустившись во двор, долго сижу в машине. Палец завис над экраном с иконкой Еськиного номера. Нажать не решаюсь. Думаю, что сказать. Уже представляю ее реакцию, точно зная, что она будет негативной. И это понятно.

В ее глазах я буду тварью, как и вся моя семья.

Но и не сделать этого тоже не могу. Ситуация критичная, и отец не станет мелочиться. Сейчас он дал мне шанс на то, чтобы оградить Есину семью от неприятностей.

Если не выйдет, то я автоматически лишусь права голоса. Он поступит так, как считает нужным – проедется по ним катком.

До больницы доезжаю быстро. По дороге все же решаюсь ей позвонить, но разговор резко обрывается.

Выхожу из машины. Уши закладывает от громких криков. Плач ее матери неприятно скребет в области груди. Мышца на лице дергается, но я уверенно делаю очередной шаг.

Сжимаю Есину ладонь.

Прошу о разговоре, замечая, как в ее глазах начинает плескаться понимание. Она мечется, отказываясь верить в происходящее, хотя уже знает, зачем я приехал.

Лидию Денисовну уводят в палату, ставят укол успокоительного.

Врач бегло рассказывает, что в целом с девочками все в порядке, жить будут. Но у одной из них были проблемы со здоровьем, которые еще не давали о себе знать. Что-то с почками. Возможно, потребуется операция.

Еся сглатывает и растерянно проводит ладонями по лицу. Я все это время нахожусь рядом.

О произошедшем еще никто не знает. Точнее, не узнает уже никогда.

Все записи с камер на перекрестке и ближайших домов изъяты. Ищут всевозможных свидетелей. Всех, кто мог видеть хоть что-то. Все они получат по внушительной сумме денег и забудут об увиденном раз и навсегда.

Отец перестраховывается. Я прекрасно понимаю, что, заяви Есина мать о произошедшем публично, доказательств не будет. Но это придаст огласку. Губернатору не понравится, если фамилия Панкратовых мелькнет в прессе в подобном контексте.

– Кто был за рулем, Андрей? – Еськин безжизненный голос становится триггером.

Хочется выпустить скапливающуюся агрессию и разнести эту чертову больницу в щепки.

В голове творится настоящий ад, внешне же я чуть сильнее сжимаю кулаки и смотрю ей в глаза.

– Мой брат.

– Ты пришел, чтобы попросить о чем-то?

– Да. Моя семья хочет купить ваше молчание, – говорю быстро, четко, чтобы не сбиться. Намеренно не подбираю красивых слов и не предпринимаю попыток как-то завуалировать свою кощунственную просьбу.

– Ваша семья, – ее губы изгибаются в циничной усмешке.

– Я тебе не враг. Я приехал, потому что знаю своего отца. Он все равно добьется желаемого, но уже другими методами. Послушай меня…

– Я не хочу тебя слушать, Андрей. Ты хотя бы понимаешь, о чем просишь? Твой брат покалечил людей. А если бы все закончилось летально, что, если бы кто-то умер или остался на всю жизнь калекой?

– Знаю. Поверь, я все знаю и все прекрасно понимаю.

– Как ты вообще себе это представляешь? Что я скажу маме? Нам дадут денег и… Боже, – она зарывается пальцами в волосы. – Я не знаю. Я не знаю, что мне делать. Как правильно, скажи?

Хочется ее обнять до ломоты в костях. Прижать к себе и сказать, что все будет хорошо, все поправимо, но это ни черта не так.

Поэтому мои руки остаются упертыми в колени.

– Пойдем на улицу.

Нам обоим нужно проветриться. Еся кивает и, выпрямив спину, идет за мной следом.

– Что он хочет сделать? – ее вопрос летит мне вслед, и я замираю. Веду пятерней по волосам и хаотично думаю, как сформулировать мысль. Сказать всю правду? О чем-то смолчать?

– Ничего хорошего. У него очень радикальные методы.

– Убийство, что ли? – ее голос становится тоньше.

– Если бы я мог повлиять, хоть как-то, я бы это сделал. Поверь мне. Но я не могу. Это мерзко признавать, но сейчас я бессилен против своего отца. У меня нет рычагов давления, поэтому пообещал ему, что поговорю с тобой.

– Он делает это ради тебя, – она закрывает глаза и качает головой. – Я не смогу с этим жить. Моя совесть не позволит. А мама, что будет с ней?

– Подумай о будущем. И знай, я всегда на твоей стороне.

– Можно я побуду одна?

– Конечно, – все-таки решаюсь сжать холодную ладонь, но не выдерживаю и крепко прижимаю Есю к себе. – Я всегда рядом. Не отдаляйся от меня, пожалуйста.

Последние слова звучат замогильно тихо, а еще жалостливо. Я будто вымаливаю у нее шанс остаться прежним. Но это невозможно. Все изменилось.

Домой возвращаюсь глубокой ночью. В гостиной сталкиваюсь с отцом, он сидит перед камином. Курит сигару.

Хочу пройти мимо, но почему-то присаживаюсь в соседнее кресло.

– Что она сказала?

– Ей нужно подумать.

– Я сделал все, что мог, Андрей. На большее не рассчитывай.

Есения

Прошло пять дней, девчонки уже пришли в себя.

Мама снова бросила на меня укоризненный взгляд и выпила несколько таблеток успокоительного.

– Когда их выпишут?

Мамин голос прозвучал резко и громко. Я съежилась от этого звука и нерешительно пожала плечами.

Как было правильно поступить в сложившейся ситуации, я не знала. Когда передала маме все, что сказал мне Андрей, она просто кивнула. Дала свое согласие, не открывая рта, и вышла из комнаты. Я же осталась сидеть одна на старом диване с разъедающим душу чувством вины.

Нужно было позвонить, но пальцы не слушались. Слезы застилали глаза, а мир стал таким тусклым. Почти черно-белым.

Как только мы озвучили ответ, девочек перевели в частную клинику, а на номер маминого счета упала приличная сумма денег.

Как я себя при этом чувствовала? Отвратительно. Мы в прямом смысле продались. Испугались последствий, травли, жестких методов, всего разом.

Я передвигалась по дому как сомнамбула, почти ничего не ела. Аппетит пропал напрочь. Леська заезжала пару раз, пыталась как-то поддержать. Она знала всю ситуацию только со слов Ярика, а мне не хотелось посвящать ее в свои душевные терзания. Хотелось просто побыть одной.

Андрею за все это время я позвонила единожды, когда озвучила наше согласие. После заблокировала его номер телефона.

Знаю, что лично он не был в чем-либо виноват, но ситуация давила на меня с такой силой, что взять себя в руки я просто не могла.

– Мы сделали все, как они хотели, – леденящий внутренности голос вырвал меня из размышлений.

Мама вернулась в кухню, со скрежетом выдвинула стул, присела и положила руки на стол.

– Больше мы не имеем с этой семьей ничего общего. Я скажу один раз, дочка. Возможно, это будет выглядеть как ультиматум, но я не хочу видеть этого человека в своем доме. Я не хочу видеть его рядом с тобой. Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – сжимаю в кулак краешек полотенца и боюсь взглянуть ей в глаза. После случившегося мама сильно изменилась.

– Хорошо. Забери от него все вещи и вернись домой. Сейчас я ставлю тебя перед выбором. Либо мы, либо он.

– Мам, Андрей…

– Он сын своего отца, моя девочка. Не забывай об этом. Ты поедешь в больницу?

– Да, сейчас соберусь.

В палате прохладно. Лена сидит на кровати, Катю увезли на процедуры. Мама что-то долго объясняет сестре, успокаивает, гладит ее по спине.

Я же стою у окна и не знаю, куда себя деть. Почему-то я чувствую свою вину в случившемся. Я стала камнем преткновения.

Обняв Лену, выхожу в коридор и медленно бреду за кофе.

Знаю, что в палату больше не вернусь. Не могу. Как только выхожу в коридор, к горлу подступает тошнота. То, что мы сделали, ужасно. Но разве у нас был выбор? Конечно же, был. Но разве теперь это имеет значение?

Спускаюсь по ступенькам и достаю телефон, чтобы вызвать такси.

Я еду к Андрею, потому что хочу поставить точку. А внутри сгораю от желания его увидеть. Почувствовать его объятия. Тепло губ…

Таксист не замолкая рассказывает какие-то истории, но все они превращаются в фоновый шум. Голова раскалывается уже вторые сутки, но я ни разу не ела таблетки. Все банально, это реакция моей психики. Я испытываю эту боль, потому что хочу себя наказать. Наказать за то, в чем не виновата.

Долго не решаюсь нажать кнопку на домофоне, а когда это делаю, жду почти минуту. Андрей открывает мне без всяких вопросов. На камере видно, кто к нему пришел.

В лифте меня окутывает паника. Что я скажу? О чем мы будем говорить? Как мне себя вести?

– Привет, – нерешительно выхожу на площадку.

Андрей стоит на лестничной клетке, подпирая стену плечом. Руки в карманах, на голове беспорядок. Небритый. Лицо словно осунулось, и его черты стали более резкими.

– Привет, – он отталкивается от стены и делает шаг в сторону. Пропускает меня в квартиру.

Когда дверь за нами захлопывается, я хочу резко обернуться и крепко его обнять.

Очень хочу, но вместо этого просто снимаю обувь. Расстегиваю куртку и вешаю ее на плечики.

– Кофе будешь?

Его вопрос звучит отстраненно. И голос у него другой, охрипший.

– Буду.

Андрей уходит на кухню, а я еще несколько секунд стою перед ростовым зеркалом. Смотрю на свое отражение.

Меня колотит, сердце протестует. Я не хочу делать того, зачем пришла, но и будущего с ним больше не вижу.

Эта трагедия навсегда останется между нами. Она в буквальном смысле разделила наши жизни на до и после.

– Я тебе звонил, – он говорит это, даже не оборачиваясь. Чувствует мое присутствие за своей спиной, едва я вошла на кухню.

– Я тебя заблокировала. Прости, – облизываю губы и сажусь на стул. Скольжу пальцами по шее, перекидывая волосы на левое плечо. Взгляд сам ненароком прилипает к мужской спине.

– Понял.

Андрей ставит передо мной чашку и садится напротив.

Замечаю пару пустых бутылок на полу у холодильника и поджимаю губы.

– Нам нужно поговорить, – сглатываю вставший в голе ком и впервые за время, что я здесь, смотрю ему в глаза.

То, что я там вижу, убивает меня окончательно. Боль снова парализует конечности. Хочется кричать. Рыдать навзрыд, потому что ему тоже больно. Потому что он все прекрасно понимает.

Мелкая дрожь охватывает тело. Я не могу пошевелиться. Сижу и смотрю в его глаза.

Наш визуальный контакт затягивается на долгие минуты, за которые по моим щекам начинают течь слезы.

«Прости меня. Я так хочу, чтобы все было как раньше, слышишь?»

Но мои слова остаются лишь в голове.

На деле же я продолжаю просто сидеть, впиваясь в уже побелевшую кожу на руке ногтями.

– Не плачь, – Андрей протягивает мне салфетку, нарушая нашу тишину первым. – Все это было ожидаемо.

Комнату сотрясает телефонный звонок. Андрей косится на моргающий экран и подносит смартфон к уху.

– Что? – он отводит взгляд, кивает и медленно опускает руку.

– Андрей…

– Славик умер, пять минут назад. В себя так и не пришел.