33

«–А вообще, вам бы лучше к психиатру обратиться, пусть он вас полечит. Давно пора.

– Что ты сказала?

– Вы все прекрасно слышали. Дурка по вам, Оксана Николаевна, давно плачет. Зовет, я бы сказала.

– Ну знаешь, ноги моей в этом доме больше не будет!

– Скатертью дорога».

Андрей откидывается на спинку стула, пока я ошарашенно смотрю на смартфон. Его смартфон, из динамиков которого льется все это дерьмо. Она меня записала. Когда только успела?

Становится гадко. Видимо, моя мама была права. Пора вооружаться диктофоном.

Перевожу взгляд с черного экрана на мужа. Надеюсь, он не собирается устраивать из-за этого разборок? Такой выпад я точно не пойму.

– Ты же знаешь, что они с отцом развелись, она одна осталась. Смерть брата еще не пережила до сих пор…

Он ее оправдывает, да?

– Андрей, это часть разговора. Как-то выборочно твоя мать меня сдает. О себе любимой забывает. Она тоже…

– Я лучше тебя знаю, какой она человек, – Панкратов вздыхает. – Просто в следующий раз посылай ее так, чтобы у нее не было повода записать подобную хрень и звонить мне в слезах.

– Ладно, – киваю. – Ты только из-за этого посередине дня вернулся?

Андрей приподымает бровь, в стиле – не мели чушь.

– Забыл бумаги в кабинете.

– М, кофе будешь?

– Я бы поел.

– Клубнички или апельсинчиков?

– Чего?

– Не бери в голову. Я так… Сейчас что-нибудь разогрею.

– Спасибо.

Пока Андрей уходит наверх, быстро запихиваю в микроволновку тарелку с жарки́м.

Меня колотит. Все еще прокручиваю в голове запись, впиваясь ногтями в полотенце. Щеки пылают. Вот стерва!

Если так и дальше продолжится, мы просто не будем вылезать из скандалов. Все втроем.

Чувствую легкое прикосновение к плечу и вздрагиваю. Даже не заметила, как Андрей вернулся. В ушах такой громкий шум, мне кажется, я сейчас сама себя не услышу.

В глазах скапливаются предательские слезы.

Всхлипываю и поворачиваюсь к Андрею лицом.

– Есь… – его пальцы касаются моей щеки.

– Она каждый раз, – трясу головой, – каждый раз говорит мне, что я недостойна тебя, этого дома, – обвожу взглядом кухню. – Что неправильно ухаживаю за Майей, воспитываю не так, кормлю. И…

– Не обращай на нее внимания. Кто виноват, что моя мать с приветом, – Андрей улыбается. Трогает мои волосы. Целует в лоб и прижимает к себе.

Цепляюсь за его плечи. Дышу равномерно, куда-то в область его шеи. Так вот, Оксана Николаевна, я тоже умею жаловаться.

– Не хочу, чтобы она сюда приезжала.

– Я не могу посадить ее на цепь.

– Запрети ей сюда ездить, иначе я сама сойду с ума, а наша дочь вырастет с явным психическим расстройством, – прищуриваюсь. Знаю, что сейчас им манипулирую. И слезами, и словами, и, можно сказать, ребенком. Знаю. Но как мне еще избавиться от свекрови? Как?

– Что-нибудь решим.

У Андрея звонит телефон, на который он отвлекается, но меня не отпускает. Так и стоим в обнимку.

– Обед отменяется, – пропускает мои волосы между пальцами. – Переговоры сдвинулись на час. Нужно выезжать.

– Ты сегодня не опоздаешь? – заглядываю ему в глаза.

– В плане?

– Майе месяц, мы же договаривались…

В моем голосе явная обида. Он что, правда забыл?

– А, все, помню. Нет, буду к семи.

– Люблю тебя.

– И я.

Провожаю мужа практически до машины и возвращаюсь в дом.

* * *

– Спи, моя радость, усни… Рыбки уснули в пруду, а папа наш так и не пришел, – бормочу, бросаю взгляд на часы. Полдвенадцатого. – Спи.

Майя расплакалась посреди ночи. Есть отказалась. Просто проснулась, поревела и снова уснула.

Отхожу от люльки и замираю перед зеркалом. Рассматриваю свое шелковое платье. Такое струящееся, ярко-красное, на тонких бретелях. Еще и туфли напялила, на шпильках. Дура.

Скидываю каблуки и спускаюсь на кухню. На столе горят свечи. Те, что в правом подсвечнике, уже догорают. Красный воск плавится с семи часов. Тонкий запах роз и горелых свечей успел въесться здесь во все предметы мебели.

Сжимаю в ладонях телефон. Присаживаюсь на стул и в сотый раз за вечер звоню Андрею. Абонент опять недоступен.

Подношу ладонь к свечке, задерживая ее над огоньком. Сначала кожу опаляет теплом. После пощипывает. Ощущение боли нарастает.

Убираю руку, поочередно задувая мелкие огоньки. Пока наблюдаю за вздымающимся к потолку дымком, еще раз набираю номер Панкратова.

Тишина.

В доме тоже тихо. Совсем. Первое время мне было даже немного не по себе находиться здесь одной. Слишком большое пространство.

Приоткрываю стеклянную дверь и выхожу из кухни на террасу. Честно, хочется прихватить с собой бутылку вина. Бросаю взгляд на осиротевший бокал уже через стекло. Хочется напиться. Останавливает лишь то, что Майю я действительно кормлю грудью.

Присаживаюсь в плетеное кресло и закутываюсь в плед. На улице тепло, несмотря на то, что уже давно середина августа.

Зажимаю радионяню между бедер и прикрываю глаза.

Не то чтобы я засыпаю, но, когда во дворе слышится шум двигателя автомобиля и разъезжающихся ворот, меня в буквальном смысле подкидывает на кресле. Я чувствую, как на пару миллиметров отрываюсь от сиденья и возвращаюсь обратно.

Прислушиваюсь ко всему, что происходит в центральной части дома. Хотя для полного кринжа мне не хватает выглянуть из-за угла. Бросаю взгляд на экран телефона. Два часа ночи. Нет, я все-таки уснула.

В дом возвращаюсь не сразу. Какое-то время перевожу дыхание, потому что все мое нутро просто вопит о предстоящем скандале, который я готова устроить.

Закрываю дверь и, преодолев расстояние через всю гостиную, касаюсь ногой первой ступеньки лестницы, что ведет на второй этаж.

Пальцы впиваются в перила. Делаю еще один шаг и резко оборачиваюсь на шум сзади.

Андрей выруливает из ванной комнаты на первом этаже. И судя по походке, трезвостью там и не пахнет.

– Еська…

– Ты же обещал вернуться раньше.

– Сделка, потом ресторан…

Он продолжает что-то говорить, но я не вслушиваюсь. Мне не нужны оправдания. А как еще это назвать? Веской причины пропустить ужин в честь нашего ребенка, между прочим, о котором мы договаривались еще неделю назад, у него нет. Что до остального, так это просто свинство. Переговоры переговорами, как и подписание договора. Но пить и приезжать домой ночью было точно не обязательным условием сделки.

– Сделка? Ну да, а то, что нашему ребенку сегодня месяц… Андрей!

Панкратов будто меня не слышит. Продолжает расстегивать рубашку как ни в чем не бывало прямо посреди гостиной.

Он пьян. На этом можно закончить. Разговаривать сейчас нет никакого смысла.

Зажмуриваюсь от происходящих событий и поднимаюсь к ребенку.

Меня колотит. Все, что связано с алкоголем, всегда вызывало шлейф редкостного отвращения. Мысленно меня мгновенно откидывает в детство. Туда, где буянил пьяный отец.

Нет, бесспорно, Панкратов не мой отец. Он адекватный человек.

Просто сейчас мне до жути обидно. Сильно-сильно.

Все я понимаю: и про работу, и про сделки эти, и его желание больше заработать. Просто мы с Майей во всей этой схеме оказываемся на вторых ролях.

Когда принимали решение о том, что будем рожать, Андрей пообещал меня поддерживать. Во всем. На деле же получается, что он заботится только о материальном состоянии семьи…

С одной стороны, это хорошо. С другой, мы с дочерью полностью от него зависим. Где-то даже не имеем права требовать больше внимания… Он ведь работает…

Не знаю. Не знаю, как правильно.

Как люди выходят из подобных ситуаций достойно? Что мне делать?

Выдыхаю в ладони, медленно растирая ими лицо. Бросаю взгляд на дочь. Такая она милая.

Ладно, всякое бывает. Подумаешь, опоздал, подумаешь…

Принимаю это, конечно, скрипя зубами. Нужно быть мудрее.

Окончательно остыв, решаюсь позвать Андрея в спальню. Правда, перед этим снимаю платье и остервенело натягиваю пижаму. К черту.

Спускаюсь вниз, только вот он уже спит. На диване в гостиной.

Накрываю его пледом и поднимаю с пола рубашку. Нужно закинуть ее в стирку. Только так и замираю с куском белой тряпки в руках. Первые пару секунд мой мозг уверенно твердит – тебе кажется.

Дрожащими пальцами отгибаю воротничок, на котором красуется след бледно-розовой помады.

Не чудится…

Сглатываю. Слегка растерянно кошусь на мужа и, как примерная жена, отношу рубашку в стирку. У меня не то что слов нет, у меня мысли путаются настолько, что я не могу понять, о чем думаю…

Просто на автомате шагаю к корзине для белья и завороженно наблюдаю, как испачканная ткань летит вниз.

Внутри холодно. Задерживаю дыхание, чувствуя, как по щеке скатывается первая слеза. Прикладываю ладонь к груди. Словно это поможет успокоить разбушевавшееся сердце. Пульс зашкаливает. В ушах шумно. Упираюсь рукой в стенку, потому что ведет.

Знаю, что последний месяц нам было сложно. Майя родилась раньше срока. После выписки из роддома я впала в апатию. Первые пять дней я как призрак по дому слонялась, потом стало легче. К счастью, это не перешло в послеродовую депрессию, но все же сыграло роль в ухудшении наших взаимоотношений.

Андрей постоянно пропадал на работе, я на него злилась. Он, наверное, на меня…

Даже предложил нанять няню. Я, правда, не оценила. Моя и так не слишком стабильная самооценка восприняла это в штыки. Паршивое чувство, когда чужая тетка будет трогать моего ребенка. Я так не могу. По крайней мере сейчас.

Вот и получается, что я не успела родить, а сама же, вот этими руками, посадила себя за решетку. Привязала к младенческой кроватке и закрылась от мужа на тысячи замков. Еще и мать его…

Может быть, я стала выглядеть иначе после родов… Не поправилась вроде, да и с зубами и волосами все в порядке. Не знаю.

Но разве все это может быть поводом для…

Назвать помаду на рубашке признаком измены не поворачивается язык. Да и не хочу я в это верить.

Но если это правда? Если у него кто-то есть?