Глава 4

Наши дни.

Я, отработав полный рабочий день, шла к машине быстрым шагом. Вот он, один из нюансов одинокого материнства. Задержка на работе была чревата тем, что Ева опять будет в группе самой последней из детей. Официально детский сад работал до семи вечера, но детей забирали уже около шести. Всех, кроме Евы.

Воспитатели, конечно, знали, где и кем я работаю, как знали они и то, что дочку я ращу одна. Но недовольство от того, что приходится из-за меня работать как положено, до семи, сквозило в их словах, когда я приезжала за Евой.  И сегодня я пообещала дочери, что заберу ее пораньше.

До машины я не успела дойти, меня окликнули.

– Настасья, подожди!

Черт! Только не это! Я услышала голос Тимофеева и мысленно выругалась.

– Игорь, у меня совсем нет времени.

– Я хочу поговорить!

– А я нет, – отрезала и шагнула к своему автомобилю.

– За что ты так со мной? – его вопрос не сказать, что удивил, но озадачил точно.

– Как именно, товарищ генерал?

– Почему не сказала, что беременна?

Я уже набрала воздух в легкие, чтобы ответить на вопрос Игоря, но не успела.  Раздался звонок моего телефона, на экране высветилось имя воспитателя дочери, и мое сердце сжалось в страшном предчувствии.

Игорь, увидев мое испуганное выражение на лице, замолчал на полуслове.

– Слушаю! – бросила я в трубку.

– Анастасия Евгеньевна, тут ваша дочь… Тут Ева… Она… Упала… – голос воспитателя срывался, она говорила что-то еще, а я никак не могла уловить смысл того, что она говорит.

– Настасья, ты позволишь? – Игорь забрал телефон из моих пальцев, а я только сейчас поняла, что он стоял слишком близко и все слышал.

– Отставить блеять овцой! – рявкнул он в трубку. – Где сейчас Ева?

– Скорая увезла ее в центральную городскую, – неожиданно это подействовало на воспитателя, она собралась и, наконец, озвучила то, что собиралась. – Врачи предполагают, что у Евы перелом лодыжки.

– Давно?

– Что, перелом?

– Девушка, я очень надеюсь, что ребенок не с утра в таком состоянии!

– Что? Нет, конечно! – я слышала, как воспитатель опять начала заикаться.

– Я пытаюсь узнать у Вас то, как давно Еву увезли в больницу!

– Десять минут тому назад.

– Почему не позвонили сразу?

– Я… Мы…, – опять понеслось из трубки телефона.

– Пишите объяснительную, где вы были и чем занимались в тот момент, пока дети гуляли, – прорычал Игорь в трубку и сбросил вызов. – Настасья, давай ключи и говори, куда ехать. В таком состоянии тебе нельзя за руль.

– Игорь…

– Нет времени на споры. Давай ключи! Наша дочь в больнице, а сама ты не сможешь вести машину, так что не глупи.

Видя, что я все еще сомневаюсь, Игорь убрал командные интонации из голоса:

– Поехали, Настюш, поехали.  Наша девочка там одна, и ей страшно.

Это сработало. Я вложила ключи от автомобиля в руку Тимофеева. Он распахнул дверцу передо мной, потом, пока я пристегивалась, быстро обошел автомобиль и сел на водительское место. Уверенно завел двигатель, отодвинул кресло, быстро глянул в зеркала и что-то сказал мне. Видя, что я не реагирую, повернулся ко мне и повторил свой вопрос. Я моргнула и попыталась сосредоточиться на его голосе.

– Командуй, куда ехать, – услышала я словно сквозь вату. – Настасья, соберись, моя хорошая. Чем быстрее доедем, тем быстрее увидим нашу дочь.

Мне протянули большую горячую ладонь, а я в нее вцепилась обеими руками, вдруг остро ощутив, что мне это физически необходимо.

Странно, да? Почему меня до сих к нему тянет, несмотря на то что и он, точно так же, как Костик, меня обманул когда-то?

Пожалуй, я подумаю об этом потом, позже, не сейчас.

– Выезжаем и сразу налево. На первом перекрестке опять налево, потом прямо до главной площади. Там на кольце второй съезд.

Я, собрав свою волю в кулак и вцепившись в мужскую руку, говорила, куда ехать. Игорь вел автомобиль одной рукой.

На парковку перед больницей мы влетели через десять минут, выскочили из машины и побежали к центральному входу. Я бежала первая, Тимофеев не отставал.

– К вам полчаса назад на скорой поступила Ева Игоревна Вереск. Пять лет. Привезли из детского сада. Я мать девочки, – выпалила я, подлетев к стойке регистрации приемного отделения.

Имя дочери я выпалила, напрочь забыв о том, что, регистрируя свою дочь, дала ей отчество ее биологического отца. И вот сейчас сама же себя и выдала. Впрочем, какая уж теперь-то была разница, что Игорь услышал. Это всё такая ерунда по сравнению с тем, что моя дочь в беде.

– Ребенка повезли на рентген.

– Это где?

– Первый этаж, кабинет номер сто десять, – медсестра показала направление.

Я рванула в ту сторону, Игорь за мной.

Ева лежала на столе-каталке бледная и заплаканная. Такая маленькая и одинокая, что при виде этой картины мое сердце чуть не разорвалось от боли. Рядом с каталкой стояла какая-то женщина, кажется, это был кто-то из работников детского сада, но Ева лежала с закрытыми глазами, вытянув ручки вдоль тела и сжав кулачки. Моя девочка была одна со своей болью.

При виде моей крошки, такой одинокой и несчастной, у меня потемнело в глазах. Она лежала и молча плакала, слезы текли из-под ее ресниц.

Ева плакала молча! Пятилетняя девочка!

– Ева, доченька, мама здесь. Мама рядом.

Я подлетела к каталке, на которой лежала моя дочь, кажется, оттолкнув при этом кого-то, и окинула Еву быстрым взглядом. Левая ножка моей малышки лежала в шине, которую ей наложили, должно быть, работники скорой помощи.

Она распахнула глаза, ее длинные пушистые ресницы слиплись в острые иголочки, слезы из глаз полились сильнее.

– Мамочка!

– Я здесь, моя девочка, я здесь, с тобой. Сейчас всё будет хорошо.

Я целовала дочку в лобик, в заплаканные глазки, дышала и не могла надышаться ее запахом.

Работник детского сада пыталась говорить какие-то оправдания, но я ее не слушала. Главное я уже услышала: Ева упала с качелей и сломала ногу.

В этот момент открылась толстая и тяжелая дверь, и из рентген кабинета вышел подросток с рукой на перевязи. Парню на вид было лет пятнадцать, по сжатым челюстям и по бледному лицу было понятно, что он держится из последних сил. Пытали его там, что ли?

Следом за парнем вышла толстая тетка с обесцвеченной до желтизны мочалкой вместо волос и скомандовала:

– Следующий!

Я обернулась на мужчину, сидящего на стуле и держащего руку на челюсти, он показал пальцем на мою дочь.

– Мы! –  я толкнула каталку с дочерью к двери.

– Вы мне еще на машине тут вкатитесь! – рявкнула та, кто должна бы проявлять участие, и, кивнув в сторону Игоря, провозгласила:

– Вон дедушка пусть внучку заносит! Он и подержит ее, когда будем ногу снимать. А то знаю я маленьких детей, вечно орут как резаные, когда ногу им укладываешь в нужном ракурсе, – выдала грымза с мочалкой и уже развернулась, чтобы уйти.

А вот это она зря так со мной… С нами.

– Вы что себе позволяете? – рявкнула я на тетку в ответ. – Да как же Вы так можете? Это же ребенок!

– С моё поработай тут, а потом ори на меня, соплячка! – огрызнулась мне в ответ эта, с позволения сказать, женщина.

Интересно, у нее свои дети есть?

– Мадам, Вы уверены, что хотите, чтобы с дочерью пошел я, а не моя жена? – подозрительно тихо и вкрадчиво, с улыбкой питона на лице, озвучил свой вопрос Игорь.

Странно, но в коридоре вдруг стало очень тихо и даже, кажется, на пару градусов холоднее.

Грымза хлопала глазами и открывала беззвучно рот – видимо, ТАК с ней никто и никогда не разговаривал. А ведь он еще ничего такого и не сказал.

Игорь же тем временем продолжил:

– На рентген с дочерью пойдем мы оба, и я, и моя жена. И хочу предупредить Вас, уважаемая, здесь, при свидетелях, – Игорь кивнул на мужика, держащегося за челюсть, и на воспитателя, которая так и стояла рядом, – если моя дочь хотя бы один раз пискнет от боли, пока Вы будете укладывать ее ножку в нужном ракурсе, то это будет Ваш последний рабочий день. В этой больнице. Да и вообще последний рабочий день в качестве медицинского работника. Если Вы думаете, что я не заметил того, в каком состоянии от Вас вышел предыдущий пациент, то глубоко ошибаетесь.

Мегера сглотнула и поджала губы.

– Кивните или хотя бы моргните, чтобы я понимал, что Вы меня услышали! – Игорь говорил очень тихо, но, странное дело, каждое его слово было отчетливо слышно.

Мочалка на голове мегеры качнулась утвердительно.

– Отлично! – Игорь повернулся к нам с Евой и, обращаясь к дочери, проговорил:

– Не бойся, зайчонок! Я сейчас возьму тебя на ручки. Надо, чтобы эта тётя сфотографировала твою ножку.

– Ма-а-ам? – Ева вцепилась в мою руку.

– Мама с нами пойдет, не бойся, маленькая, – нежно и ласково Еве и более строго мне:

– Настасья, не стой статуей. Пошли делать рентген нашей дочери.