Глава 26

От тяжелого, прежде незнакомого, запаха, стоящего в церкви, трудно было дышать.

Маленький мальчик лет шести крепко сжал кулачки, прикусил дрожащую нижнюю губу, чтобы скрыть свою слабость. Но все равно не выдержал, когда его взгляд уперся в два обитых алым бархатом гроба…

Он шмыгнул носом и этот звук показался уродливым и неуместным в этот момент и в этом месте.

Кто-то дернул его за руку, заставив поднять голову. Раздался грозный, угрожающий шепот:

– Не смей распускать нюни! Мужчины не плачут! И не показывают другим своих эмоций!

Он с трудом сглотнул, пытаясь не разреветься. Он хотел быть послушным. Но оказалось так тяжело, так невыносимо стоять здесь, слушать это пугающее пение и понимать, что мама с папой больше никогда не проснутся.

Он опустил голову, пытаясь скрыть свои постыдные слезы, которые так и не сумел удержать. Они катились по лицу огромными каплями, затекали за воротник неудобного черного пиджака, оставляли на губах соленый привкус…

Он стоял и думал в этот миг лишь об одном: скорее бы все закончилось. Может, это просто кошмарный сон? Однажды мама сказала ему, что все плохое в нашей жизни – это лишь сны из прошлого… и это обязательно пройдет.

Мама… как он хотел, чтобы она сейчас оказалась рядом! Чтобы взяла его за руку, сказала что-то ласковое и успокаивающее… а потом обняла, и, как всегда, рассмеялась. Услышать бы ее смех еще хотя бы раз! У него было такое удивительное свойство: только мама умела так улыбаться, что любая беда казалась сущей ерундой. Как ему не хватало этого сейчас…

Но вот она, его мама, лежит безмолвная и холодная. И больше никогда уже не засмеется, не назовет его своим маленьким тигренком…

– Иди, прощайся.

Он спешно утер рукавом слезы, когда его снова дернули за руку, утягивая прямо к гробам, к которым он так боялся подходить.

Он знал, что мама и папа спят там. Но пока не видел их – ему казалось и верилось, что все это – неправда и они на самом деле просто в очередной раз уехали и скоро непременно вернутся…

– Кирилл, поцелуй маму и папу, – проговорил другой, строгий женский голос.

Он с испугом поднял глаза, не смея ослушаться, уставился на две неподвижные, восковые маски…

Он не узнал своих родителей. Эти бледные, со следами пугающих шрамов, лица, никак не могли принадлежать его маме и папе. Значит, его обманули! Это все неправда! Неправда!

– Нет! – замотал он яростно головой. – Нет! Это не они!

Цепкая, грубая рука подтянула его ближе к гробам, раздавшийся голос казался визгливым и звенящим под каменными сводами церкви…

– Веди себя прилично! Целуй, я сказала!

Он зажмурился от боли, когда она схватила его за волосы и буквально заставила ткнуться губами в холодную, неприятно пахнущую кожу…

А потом потащила прочь, как непослушного, нашкодившего щенка.

– Это ты во всем виноват! – прошипела, когда они оказались на улице. – Ты плохой, невоспитанный ребенок! Из-за тебя они погибли! Если бы не твои капризы, они уехали бы гораздо раньше и не встретились с тем грузовиком!

Он ощутил резкий привкус крови во рту: до того сильно закусил губу, слушая эти жестокие, злые слова. И при этом понимал: она права. Это все его вина…

Но как же ему хотелось сейчас хоть каплю доброты и ласки! Чтобы кто-то обнял его, как мама, и уверил, что все обязательно пройдет…

Он робко поднял на женщину глаза, в которых скопилось столько боли, что их нещадно резало, но заплакать он больше не смел.

– Тетя… – пробормотал моляще, ожидая, что она смягчится, поймет…

Но вместо этого она замахнулась и его голова резко мотнулась в сторону от звонкой, хлесткой пощечины…

– Не смей меня так называть! Ты убил их! У тебя больше нет родных!

Он застыл, прибитый к асфальту этими словами, этой злобой. Она пошла прочь, а он остался на месте, ощущая, что слезы все же переполняют, пересиливают его желание держаться, быть мужчиной…

Внезапный подзатыльник заставил его невольно вскрикнуть. Дядя стоял позади, сурово хмуря свои широкие, кустистые брови…

– Я сказал не смей плакать! Никто не любит плакс и слабаков!

Это был последний день за всю жизнь Кирилла, когда он позволил себе заплакать.